ОСТАВЬТЕ СВОЙ ОТЗЫВ

ФОРМА ОБРАТНОЙ СВЯЗИ




В этот день

В этот день

Меню

emblem
logo
emblem

статьи

26 ноября | 2021 Автор: Admin

Император Николай II Александрович. Лекция 9. Русско-японская война 1904-1905 гг.

Начиная с 1903 г. Япония начала активно готовиться к войне с Россией. Глава японского правительства Кацура Таро и министр финансов виконт Сонэ Арасукэ направили своих порученцев в США и Англию с просьбой о предоставлении дополнительных займов. Такие займы были предоставлены банками «Национал Сити банк», «Национальный Коммерческий банк», банковский дом «Кун, Лёйб энд Компании», которые принадлежали семействам американских банкиров иудейского происхождения, главным из которых был Якоб Генри Шифф, благодаря которому Япония получила кредит на общую сумму 200 млн. долларов. За свою поддержку Японии Шифф был награжден японскими орденами Священного сокровища и Восходящего солнца. Политическую поддержку Токио, помимо Лондона, обеспечивал президент США Теодор Рузвельт, предупредивший Германию и Францию, что США не останутся в стороне, если они выступят на стороне России против Японии.

Полный текст лекции можно найти здесь.

статьи

03 октября | 2022 Автор: Admin

Национальные воинские подразделения Российской Императорской армии

П.В. Мультатули

Несмотря на то, что основной костяк Российской Императорской армии в годы Второй Отечественной войны составляли русские (великороссы, малороссы и белоруссы), в ней присутствовали представители почти всех национальностей необъятной Империи. В процентном отношении национальный состав русской армии, по оценкам дореволюционных источников, выглядел так: русские — 75, 4%, поляки — 7, 2%, евреи — 5,7%, прибалты — 2,6%, финны — 2,5%, татары — 1,8%, немцы — 1,4%, армяне — 1,3%, грузины — 1, 2%.

Мусульмане. С началом Второй Отечественной войны мусульманское духовенство в своем большинстве призывало верующих сражаться до последней капли крови за Царя и Родину. Причём на русских мусульман не оказало влияние даже то, что против России выступила Османская империя. 11 ноября 1914 года муфтий Султанов заявил, что Турция сделала необдуманный шаг, несомненно, под влиянием Германии, что объявление джихада не вызвано ни интересами Турции, ни религией ислама. В воззвании таврического муфтия А.М. Карашайского к мусульманам говорилось, что Турция «дерзнула напасть на наше дорогое Отечество – Россию, являющуюся священной родиной для всех населяющих её народов, в том числе и для мусульман. Поэтому-то мы, мусульмане, вместе со всеми нашими соотечественниками обязаны стараться всеми силами изгнать врагов нашей родины и, исполняя священный свой долг, избавить её от бед».

На фронтах Второй Отечественной войны геройски сражались представители многих мусульманских народов: татар, дагестанцев, чеченцев и ингушей, несмотря на то, что для двух последних народов служба в армии не была обязательной. Но многие из них пошли на войну добровольно.

Во время войны была сформирована Кавказская «Дикая» дивизия. В знак особого к ней уважения Император Николай II назначил ее командиром своего младшего брата Великого Князя Михаила Александровича. Государь был благодарен кабардинскому и балкарскому народам, выступившим с инициативой создания Кабардинского конного полка. В одном из документов сообщалось, что «Государь Император вполне одобрил и утвердил распоряжения относительно сформирования Кабардинского народа полка и рад горячему порыву населения Кабарды и Горских обществ». Начальником штаба дивизии согласно Высочайшему приказу от 23 августа 1914 г. был назначен участник Русско-японской войны «литовский татарин магометанского вероисповедания» потомственный дворянин полковник Я.Д. Юзефович. «Дикая» дивизия состояла из шести полков – Дагестанского, Кабардинского, Чеченского, Ингушского, Черкесского и Татарского. Воины «Дикой» дивизии, черкесы, ингуши, чеченцы, выказывали в боях бесстрашие, проявляя полное презрение к смерти. На счету конников были захваченные орудия и пулеметы, изрубленные цепи вражеской пехоты и даже удачные атаки в конном строю на противника, засевшего в окопах, что считалось почти невозможным. Как вспоминал барон Э. Г. фон Валь: «В то время как во всех армиях существует стремление одевать воинов так, чтобы они были по возможности незаметны на фоне местности, туземцы, по белому снегу атаковали в широких черных бурках». Однако кавказцы наносили урон противнику не только своей смелостью. «После одной ночи, – продолжает фон Валь, – у чеченцев оказалось значительное число заводных лошадей. На вопрос генерала Каледина откуда они, ему рассказали, что чеченцы в темноте забрались к противнику и оттуда их увели».

Великий Князь Михаил Александрович набирал личную охрану из чеченцев, отдавая тем самым должное их замечательным воинским качествам. Две чеченские сотни входили и в состав Черкесского полка, которым командовал князь Святополк-Мирский, павшей смертью храбрых 15 февраля 1915 г. во время атаки Дикой дивизии в Карпатах. Воины-ингуши участвовали в знаменитом Луцком («Брусиловском») прорыве летом 1916 г. Об их отваге и смелости ходили легенды: говорили, что полк горцев стоит целой дивизии.

Блестяще воевал с врагом Крымский конный Её Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полк, костяком которого были крымские татары. Полк был создан специальным приказом Императора Николая II 10 октября 1910 г. 5 ноября того же года Государь лично зачислил себя в списки этого полка, для которого была выстроена полковая мечеть. Императрица Александра Феодоровна из своих средств пожертвовала на устройство мечети 10 тыс. рублей. В честь Августейшего Шефа полка Императрицы Александры Федоровны мечеть была названа «Джемиет Валидэ» («Мечеть матери народа»).

В полковом марше были такие строки:

Лихое племя Чингиз-хана,

Пришельцы дальней стороны,

Заветам чести и Корана

Мы до сих пор еще верны.

Вперед, полк, за Русь Святую,

Вперед за Батюшку Царя,

Вперед за Валидэ* родную,

Молитву Господу творя!

Стучат лихих коней подковы,

Трубит атаку Ибрагим,

Мы до последнего готовы

Костьми полечь, но победим!

С началом Первой мировой войны Крымский полк принял участие в Восточно-Прусской операции, где понёс большие потери. Полку пришлось пережить трагическое отступление весны-лета 1915 г. В упорных боях, полк проявил беззаветное мужество, не раз нанося противнику ощутимые удары. Великий князь Николай Николаевич сообщал в приказе: «Наши храбрые крымские татары в конной атаке обратили отступление противника в бегство». 4 июля 1916 г. в составе XXXIII армейского корпуса участвовал в летнем наступлении. Последний командир полка мусульманин Давид Иванович Туган-Мирза-Барановский, участник Белого движения, ушел с армией генерал-лейтенанта барона П.Н. Врангеля, прошёл через «Лемносское сидение».

Известны факты доблестного исполнения своего воинского долга российскими мусульманами, от рядовых до генералов. Командир 166-го пехотного Ровненского полка генерал-майор Р.Ш.А. Сыртланов в бою 20 июня 1916 г. близ Скробово во время кровопролитного штурма сильно укреплённой позиции, подняв в атаку свой полк, первым оказался на бруствере неприятельского укрепления, где пал смерть храбрых. Посмертно награжден орденом св. Георгия 4-й ст. за то, что.

Командир 306-го Мокшанского полка полковник М. Ибрагимов был награждён Георгиевским оружием за то, что 14 мая 1915 г. у деревни Загробы взял с бою гребень высот и удерживался на этой позиции в течение трёх дней против превосходившего в силах противника. 2-й эскадрон Крымского конного полка 10 сентября 1916 г. предпринял атаку против германской тяжёлой артиллерийской бригады у деревни Нераговки, изрубил орудийную прислугу и захватил три тяжёлых орудия. Русские офицеры полка давали такую оценку своим подчинённым-татарам: «Хорошие были солдаты, стойкие, отличные в разведке, исполнительные... Честность и порядочность татарская просто могли служить примером, а их прямота и привязанность к своему офицеру и к полку были просто поразительны и достойны подражания».

10 февраля 1916 г. исполняющий обязанности командира Кавказской конной дивизии командир 3-й бригады генерал-майор князь А.В. Гагарин разослал по всем полкам текст телеграммы из Ставки: «Я до конца моих дней буду гордиться тем, что был начальником горных орлов Кавказа, отныне столь близких моему сердцу».

Мусульмане глубоко чтили Белого Царя, верно служили ему как в мирное, так и в военное время. Генерал П.Н. Краснов в своей книге посвящённой подвигу русского солдата писал: «Император Вильгельм собрал всех пленных мусульман в отдельный лагерь и, заигрывая с ними, построил им прекрасную каменную мечеть. Я не помню, кто именно был приглашен в этот лагерь, кому хотели продемонстрировать нелюбовь мусульман к русскому «игу» и их довольство в германском плену, но дело кончилось для германцев плачевно. По окончании осмотра образцово содержанного лагеря и мечети на плацу было собрано несколько тысяч русских солдат-мусульман. «А теперь вы спойте нам свою молитву», – сказало осматривающее лицо. Вышли вперед муллы. Пошептались с солдатами. Встрепенулись солдатские массы, подровнялись, и тысячеголосый хор под немецким небом, у стен только что отстроенной мечети дружно грянул «Боже, Царя храни!».

Польские национальные формирования. С началом Второй Отечественной войны Император Николай II принял решение о восстановлении после победы единой Польши в составе Российской империи с широкой автономией. По приказу Государя главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич обратился с воззванием ко всем полякам: «Поляки! Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться. Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения с Великой Россией. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части Польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром русского Царя. Под скипетром этим возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении».

С.А. Торнау вспоминал, что, когда его полк проходил по улицам Варшавы «население польской столицы всячески старалось выказать нам своё внимание. Со дня опубликования исторического воззвания великого князя Николая Николаевича к польскому народу, отношение поляков к нам резко изменилось к лучшему. Прохождение полка было похоже на триумфальное шествие. Толпы народа оставались на улице, а женщины бросали в ряды полка цветы. На долю моих пулемётов пришлось также немало букетов, и легко, и весело было на душе, видя такое сердечное отношение населения».

Было решено сформировать легион из поляков, уроженцев Царства Польского, желающих поступить в него добровольцами. Были сформированы три батальона пехоты и дивизион (два эскадрона) улан. Форма была установлена русского полевого образца, на погонах имелся вензель – L. P. (Legion Polski). В начале 1915 г. легион уже вступил в боевые действия на Западном фронте. Первый эскадрон улан под командой ротмистра Лаща принял участие в бою под Борками. В конце 1915 г. оба эскадрона были объединены в Польский уланский дивизион под командой подполковника Обух-Вощаньского. После благополучного окончания войны Польский уланский дивизион, должен был стать польской конной гвардией Царя Польского – Императора Николая II. Поэтому в дивизион принимались представители польских аристократических родов из числа получивших боевые отличия во время войны. На этих основаниях в дивизион были приняты: штабс-ротмистр князь Станислав Радзивилл, прапорщик Карл Радзивилл, корнет граф Тышкевич, прапорщик граф Виелепольский, штабс-ротмистр Жолкевский. Граф Адам Замойский был назначен флигель-адъютантом Его Величества. Все команды в дивизионе отдавались на польском языке. Польский дивизион проявил верность Императору Николаю II, отказавшись в мартовские дни 1917 г. приносить присягу Временному правительству. Более того, чины полка были готовы оказать вооружённое сопротивление примкнувшим к революции пехотным юнкерам, на тот случай, если они попробовали бы силой принудить его к признанию республиканского правительства. Следует также отметить графа А. Замойского, который явился в Александровский дворец Царского Села и предоставил себя в полное распоряжение Императрицы Александры Феодоровны. Напомним, что в эти дни большая часть аристократии, включая великих князей, покинули Царскую Семью.

Ярко проявил себя в ходе Первой мировой войны военный инженер капитан И.А. Врочинский, один из организаторов героической обороны фортов Ковенской крепости в 1915 г. После того, когда стало ясно, что сдача крепости не минуема, именно Врочинский вовремя организовывал отступление русского гарнизона из Ковно.

Чехословацкие национальные формирования. 19 июля (1 августа) 1914 г., в день официального объявления войны, «Чешский национальный комитет» (ЧНК), объединявший чехов-колонистов в Российской империи, принял обращение к Императору Николаю II, в котором отмечалось, что «на русских чехов падает обязанность отдать свои силы на освобождение нашей родины и быть бок о бок с русскими братьями-богатырями».

30 июля (12 августа) Совет министров принял решение о формировании Чешской дружины. 28 сентября 1914 г. в день покровителя Чехии Святого Вацлава дружинники приняли присягу на Софийской площади Киева. В октябре 1914 г. Чешская дружина выступила на Юго-Западный фронт, где в составе 3-й армии генерала Р.Д. Радко-Дмитриева участвовала в Галицийской битве. В основном, чехов использовали в качестве фронтовых разведчиков. Один из военных журналистов того времени писал, что чехи и словаки, «зная немецкий язык и быт немецкого и особенно австрийского солдата, горя ненавистью к немцам, были самыми идеальными разведчиками, каких можно только представить. Не будет малейшим преувеличением сказать, что более или менее правильная и серьезная разведка на австро-германском фронте была у нас только с того времени, когда чехи и словаки появились на фронте».

Чешская дружина принимала участие во всех боях, которые вела 3-я армия до конца 1914 г. В составе Юго-Западного фронта она преследовала отступавших в Галиции австрийцев, затем в ноябре отошла за реку Сан, отбив все попытки австрийцев и германцев переправиться и захватить плацдарм. Использование чехо-словацких разведчиков оказалось столь успешным, что уже в январе 1915 г. генерал Радко-Дмитриев телеграфировал в Штаб Главнокомандующего, указывая на необходимость формирования новых чешских воинских частей и об увеличении штата офицеров из числа пленных перебежчиков.

В мае 1915 г. Император Николай II разрешил принимать в ряды дружины чехов и словаков из числа пленных и перебежчиков – бывших военнослужащих австрийской армии. В результате к концу 1915 г. она была развёрнута в 1-й чехословацкий стрелковый полк имени Яна Гуса (штатной численностью около 2100 человек). Пополнением и проверкой лояльности пленных, занимался образованный марте 1915 г. «Союз чешских обществ в России» (в мае 1915 г. переименованный в «Союз чешско-словацких обществ в России»). 24 июня 1915 г. командование полком принял полковник В. П. Троянов, пользовавшийся у чешских добровольцев большой популярностью. 6 апреля 1916 г. был издан приказ о формировании Чехо-Словацкой стрелковой бригады: 1-й и 2-й батальоны полка разворачивались соответственно в 1-й и 2-й Чехословацкие стрелковые полки. Неофициально они назывались «Святого Вацлава» и «Кирилла и Мефодия». Общая численность этих частей составляла 3,5 тыс. офицеров и нижних чинов. Генерал А.А. Брусилов, оценивая действия чехов, писал: «Они великолепно сражались у меня на фронте. Во все время они держали себя молодцами. Я посылал эту дружину в самые опасные и трудные места, и они всегда блестяще выполняли возлагавшиеся на них задачи».

Латышские добровольческие дружины. Летом 1915 г. во время большого отступления русской армии возникла непосредственная угроза потеря Прибалтике. Противником были взяты Ковно и Вильно, его войска вступили в Курляндию. Среди латышей всё больше росло стремление участвовать в рядах русской армии в защите родного края от исконных угнетателей, какими были для латышского народа немецкие остзейские бароны. 19 июля 1915 г. главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта генерал от ифантерии М.В. Алексеев в соответствии с указанием верховного главнокомандующего подписал приказ № 21370 о создании добровольческих латышских стрелковых батальонов, которым предписывалось сформировать из латышей-добровольцев 1-й Даугавгривский и 2-й Рижский латышские стрелковые батальоны. Вскоре были созданы еще шесть фронтовых батальонов – 3-й Курземский, 4-й Видземский, 5-й Земгальский, 6-й Тукумский, 7-й Баусский, 8-й Валмиерский и Латышский стрелковый резервный батальон. Характерной особенностью знамён латышских стрелковых батальонов было изображение солнца с лучами, которое затем закрепилось в латвийской государственной и военной символики.

Одновременно был утвержден и Организационный комитет латышских стрелковых батальонов во главе с депутатом Государственной думы Я. Голдманисом. «Временным положением о латышских стрелковых батальонах» определялось, что они формируются из латышей-добровольцев и предназначаются для совместных действий с активными войсками в Прибалтике. В 10-й статье «Временных положений» говорилось, что для стрелковых батальонов предусматриваются свои знамена и что «стрелки носят на утвержденной армейской одежде особый нагрудный знак». Офицерский знак представлял собой венок из дубовых и хвойных веток. На венке – эмблема солнца, на ней – двуглавый орел и меч (Отечество и сила), скрепленные круглым щитом. На щите— аббревиатура латинскими и русскими буквами: «ЛСБ/LSB» (Латышский стрелковый батальон). Знак белого цвета, лишь орел, солнце и рукоять меча – позолоченные. Солдатский знак имел такой же вид, но был целиком белого цвета.

Главной задачей стрелковых батальонов было оказание помощи разведывательным частям и службе связи армии. Один из руководителей Организационного комитета Г. Кемпелис вспоминал: «Мы знали, что в высших кругах еще помнили выступление латышей в 1905 году». Крупный военный администратор генерал П.Г. Курлов, высказывая свое мнение о латышских батальонах генералу М.В. Алексееву, подчеркнул: «Считаю такое формирование с государственной точки зрения нежелательным и даже весьма опасным. По окончании войны, независимо от ее исхода, наличие таких национальных войск в стране, где разные части населения относятся друг к другу неприязненно, может иметь весьма серьезные последствия». Поэтому организаторы латышских добровольческих частей особо подчёркивали свои верноподданнические чувства. В одном из воззваний комитета говорилось: «Латышские полки будут служить освобождению и защите Латвии, чтобы она и впредь процветала как неотделимая часть могучей России».

Запись в добровольческие части была весьма активной. Уже в конце июля 1915 г. в батальоны записалось 472 добровольца, в августе – 3351, а в сентябре – 1290 добровольцев, к концу в латышских стрелковых батальонах значилось около 8000 добровольцев. Количественный и качественный рост латышских частей привел к созданию в 1916 г., Латышской стрелковой дивизии, которая включена в состав 12-й армии и которая вместе с другими русскими частями принимает участие в оборонительных боях против немцев у болота Мазтирелис, у Плаканиеши и Слоки. Первая широкая наступательная операция дивизии – бои в районе Митавы в декабре 1916 – январе 1917 гг., известные как «рождественские бои».

В начале 1917 г. в составе дивизии было до 35 тысяч стрелков, из которых 1000 были офицерами. В боевых частях было до 25 тысяч человек, в запасном полку – примерно 10 тысяч. Начиная с 1916 г. стрелковые батальоны пополнялись новобранцами, призванными мобилизационными комиссиями, и солдатами-латышами, добровольно перешедшими или переведенными из других частей русской армии.

В составе 12-й русской армии Латышские стрелки участвовали в боях на Рижском фронте. 3 ноября 1916 г. командование 12-й армии издало приказ № 810 о преобразовании всех латышских батальонов в полки с теми же номерами.

После Февральского переворота латышские стрелки быстро утратили свой патриотический настрой. 2 сентября 1917 г. немцы заняли Ригу, а в октябре того же года латышские стрелки уже активно помогали Ленину в осуществлении Октябрьского переворота. По существу, латышские стрелки стали Преторианской гвардией главарей большевизма. Дальнейшее участие латышских подразделений в Гражданской войне на стороне красных, приняло откровенно палаческий и карательный характер, оставшись навсегда позорной страницей в истории латышского народа.

Война ярко продемонстрировала, что национальные противоречия, искусственно раздуваемые в мирное время революционерами, отступали на второй план перед угрозой гибели общего Отечества. Для большинства представителей разных народов Российской империи, служба Белому Царю оказалась выше узких интересов доморощенных националистов и их революционных союзников. Полковник Г.А. Гоштовт писал: «В 4-м взводе служат три немца, два поляка, один литовец и один еврей — все в мирное время бывшие примерными солдатами, теперь же на войне оказавшиеся, кроме того и честными, и храбрыми. Я вспоминаю о некотором беспокойстве, о том, как они себя будут вести на войне; Я полагаю, что основания быть уверенными в солдатах, т.н. инородцах, следующее: объединяющая служба, прежде всего Императору, форма и традиция, совершенно захватывающая солдата, то важное, что на войне нет места племенной нетерпимости; о ней просто не знают — существует лишь «хороший солдат» и «плохой солдат».

* Валидэ (дословно с арабского — мать народа). Так мусульмане называли Императрицу Всероссийскую

статьи

31 мая | 2022 Автор: Admin

Монаршая встреча в Ревеле

Автор: Елизавета Преображенская

В июне 1908 года в Ревеле состоялась встреча русской и британской монарших семей. Примечательна она была тем, что это был первый визит британского монарха в Россию, хотя преподносилась скорее как неформальная семейная встреча, нежели официальный дипломатический визит. Король Эдуард VII прибыл в сопровождении супруги королевы Александры (сестры Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны) и дочери принцессы Виктории Великобританской. Их встречали Император, Императрица, их пятеро детей, Вдовствующая Императрица Мария Федоровна и Великая княгиня Ольга Александровна. Помимо этого, в Ревеле присутствовала королева Эллинов Ольга (урожденная русская Великая княжна Ольга Константиновна).

9 июня 1908 года в 7 часов утра Императорская семья прибыла в Ревель из Петергофа. На пути царской процессии выстроились толпы детей, приветствовавших Императора: «Невозможно описать восторг детей, когда мимо проходила императорская семья. Их Величества… были очень тронуты», — вспоминал Спиридович. Мимо ликующих толп Императорская семья проследовала от вокзала до порта, где взошла на борт своей любимой яхты – «Штандарта». Там же находилась «Полярная звезда» — яхта Вдовствующей Императрицы. Для встречи британского короля Государь облачился в форму Шотландских Гвардейских драгун, шефом которого его назначила еще королева Виктория. Король Эдуард, в свою очередь, надел форму русской Императорской армии, однако она оказалась ему явно мала, и вследствие этого король имел вид отнюдь не импозантный.

Британская яхта «Виктория и Альберт» бросила якорь между «Штандартом» и «Полярной звездой». Очевидец вспоминал: «Гости вели себя очень любезно и дружелюбно. Но чувствовалось, что Эдуард проявлял некоторую снисходительность по отношению к своему племяннику — казалось, он покровительствовал ему… он тепло обнял и поцеловал Императрицу, а затем внимательно посмотрел на наших княжон, которые выглядели немного смущенными. Затем он подошел к наследнику, взял его на руки и поцеловал».

Мария Федоровна была рада в очередной раз встретиться со своей обожаемой сестрой Аликс, британской королевой, с которой она на протяжении всей жизни вела оживленную переписку. Ланч подавали у Вдовствующей Императрицы на «Полярной звезде». Меню было традиционное для таких случаев: Консоме по-тулузски, паштет, омар в шампанском, рулеты с трюфелями и рябчиком, волованы, утка по-нантски, ванильные персики и пюре из замороженной клубники. Что касается привычного для англичан five o’clock, то его устроили уже на яхте «Виктория и Альберт», куда царь прибыл без супруги, так как Государыня страдала от очередного приступа ишиаса. Однако к 8 вечера хозяева и гости снова собрались вместе за обедом. На сей раз уже на «Штандарте». За обедом оркестр играл произведения Бородина, Вагнера, Листа, Грига, Глазунова и Гуно, а монархи произносили официальные речи. Король благодарил Императора за теплый прием, вспоминал свои предыдущие визиты в Россию, когда он был еще наследным принцем и выражал надежду на укрепление англо-русского союза: «Я верю, что это послужит более тесному сплочению уз, объединяющих народы наших двух стран, и уверен, что это будет способствовать удовлетворительному урегулированию мирным путем некоторых важных вопросов в будущем. Я убежден, что это не только будет способствовать более тесному сближению наших двух стран, но и поможет в поддержании мира во всем мире»,- сказал Эдуард VII. Император отвечал в том же духе, однако на этом все и завершилось. Никакого серьезного политического совещания двух монархов в тот день так и не состоялось.

На следующий день царь и царица принимали делегацию из Ревеля, после чего снова принимали британских гостей за ланчем, во время которого произошло недоразумение. Король обратился к Императрице и пошутил относительно ужасного акцента, с которым Великие княжны говорили по-английски. Критика задела Императрицу, тем более, что король и сам говорил по-английски с явным немецким акцентом. Но выводы были сделаны и в скором времени у Великих княжон появился новый учитель английского языка – Сидней Гиббс, который после революции последует в Тобольск за Царской Семьей, а по возвращении в Англию примет православие и имя Алексей (в честь Цесаревича), и даже станет священником.

Вероятно, в тот день произошел неизбежный обмен подарками. Король подарил племяннику шпагу работы Уилкинсона, на которой были выгравированы слова: «Его Императорскому Величеству Императору Всея Руси от Его Любящего Дяди Эдуарда, Ревель 1908». Император, в свою очередь, подарил дяде нефритовую вазу с лунными камнями-кабошонами и халцедоном.

В тот вечер обед подавали на британской королевской яхте. Вскоре после прибытия Императорской четы король столкнулся с дилеммой. Кто будет сопровождать его к обеду: Царица или Вдовствующая Императрица? Английский протокол требовал, чтобы супруга государя предшествовала Вдовствующей Императрице, но это могло задеть Марию Федоровну. С другой стороны, если бы Царица была вынуждена занять второе место, она вполне могла бы воспользоваться возможностью уйти. Король справился с ситуацией со своим обычным апломбом. Взяв под руки обеих дам, он заявил: «Сегодня вечером я буду пользоваться уникальной честью — пригласить на ужин двух Императриц». После обеда король и его августейшие гости сели в удобные кресла, подавались кофе и ликеры, возле каждого высокопоставленного лица, стояло по одному свободному креслу и офицеры, с которыми король хотел поговорить, приглашались сесть на одно из этих кресел. Были также танцы, во время которых Великая княгиня Ольга Александровна танцевала с британским адмиралом Фишером. Около полуночи Императорская чета, попрощавшись с гостями, покинула британскую яхту и возвратилась на «Штандарт».

В 3 часа ночи «Виктория» и «Альберт» снялась с якоря и через три дня прибыла в Порт-Виктория. Был день рождения Великой княжны Татьяны, по случаю чегобыл отслужен молебен. Затем последовал прощальный обед с Вдовствующей Императрицей и Великой княгиней Ольгой.

Во время визита практически не поднимались политические темы, однако, сам факт встречи расценивался как знак укрепления русско-британского союза.

Оригинал: https://rusnasledie.info/monarshaya-vstrecha-v-revele/

статьи

18 мая | 2022 Автор: Admin

Государственность Финляндии создали русские

Автор: Геннадий Литвинцев

 

Финляндия готовится вступить в НАТО. То есть официально примкнуть к военным противникам нашей страны. Помнят ли финны, что не только независимость, но и вообще начальную государственность их страна получила из державных рук России?

 

20 марта (1 апреля) 1808 года манифестом Императора Александра I было объявлено о создании Великого княжества Финляндского в составе Российской Империи. 

Исторический путь к этому событию был довольно долгим. Еще в XIII веке спорили между собой за Финляндию Швеция и Великий Новгород. Как известно, Александр Невский получил приставку к своему имени за битву со шведами. С упадком Новгорода военный перевес склонился на сторону Швеции. Около шести столетий территория Финляндии входила в состав шведского королевства. Все это время отношения между шведами и финнами строились по классической схеме завоевателей с покоренными. В замках и дворцах царили шведский язык, шведские обычаи, шведская культура. Государственным языком был шведский, финский оставался языком крестьян, черни, до XVI века финны не имели даже своего алфавита и письменности. Сложно сказать, какая судьба ожидала финнов, останься они под шведской короной. Скорее всего, они приняли бы шведский язык, культуру и со временем исчезли бы как этнос. Одно можно сказать определенно – своего государства у них не сложилось бы. 

 Восемнадцатый век открылся Великой Северной войной 1700 – 1721 годов за финские земли и выход России к Балтийскому морю. Русское военное управление в 1713 – 1717 годах простиралось практически на всю территорию Суоми, однако в силу обстоятельств Петр Первый отказался от планов ее присоединения к России. Тем не менее в устье Невы был заложен Петербург, новая столица, а после 1721 года граница восточных шведских владений на Балтике была отодвинута на несколько сотен верст к западу, и ставшая Империей Россия получила долгожданный выход к морю. 

В результате русско-шведской войны 1741–1743 годов к территориальным приобретениям России были добавлены земли южной Финляндии с городами Нейшлот, Вильманстранд, Фридрихсгам, которые сначала были включены в Выборгскую, а позже в состав Финляндской губернии. На отвоеванной у шведов и вошедшей в состав Российской Империи новой территории оставалось коренное финское или, как его тогда называли, чухонское население, жившее по обычаям предков, главным образом, рыболовством, со своим привычным укладом, старинными традициями и привычками.

Очередная русско-шведская война 1808–1809 гг. вновь перекроила карту северной Европы. Теперь уже вся Финляндия по Фридрихсгамскому мирному договору перешла от Швеции «в собственность и державное обладание Империи Российской». Именно в этот момент началось стремительное формирование ее собственных государственных институтов и правовой системы, которые и создали предпосылки для дальнейшего развития Финляндии уже как независимого и весьма успешного государства. Император Александр I обещал финнам соблюдение их коренных законов, широкую автономию и тщательное сохранение всех культурных особенностей. Все дальнейшие действия российской власти полностью соответствовали данному обещанию. Финляндия даже увеличила свою территорию: в 1811 году в состав княжества была передана Выборгская губерния. По благоволению российских монархов Финляндия из отсталой шведской провинции превратилась в развитое автономное государство. Был в незыблемости сохранен весь прежде существовавший управленческий аппарат. Страной, как и прежде, управляли сейм и финляндский сенат, все исходящие из Петербурга законодательные акты исполнялись в Финляндии только после одобрения их сеймом. Великое княжество Финляндское имело свою, отличную от России, конституцию, свою армию, полицию, почту, таможню на границе с Россией и даже свой институт гражданства. Занимать какие-либо государственные должности в Финляндии могли только граждане Великого княжества, но никак не русские подданные. Зато финны имели всю полноту прав в Империи и беспрепятственно делали карьеру в России, как тот же Маннергейм, что прошел путь от корнета до генерал-лейтенанта. Финляндия имела свою финансовую систему и все собираемые налоги направлялись только на нужды княжества, в Петербург не перечислялось ни рубля. Поскольку господствующее положение в стране занимал шведский язык (на нем велось все делопроизводство, преподавание в школах и университетах, на нем разговаривали в сейме и в сенате) то он и был объявлен единственным государственным. Фактически Финляндия в составе России имела статус не автономии – это было отдельное государство, связь которого с Империей ограничивалась внешними атрибутами: флагом, гербом и ходившим по ее территории российским рублем. Впрочем, и рубль царил здесь недолго. В 1860 году у Великого княжества Финляндского появилась своя валюта – финляндская марка. К концу XIX века за Императорской властью оставалось только внешнеполитическое представительство и вопросы стратегической обороны.

Успешно проводилась модернизация экономики, создавались объекты инфраструктуры, развивались институты власти. Вопреки утверждениям отдельных европейских историков никакой «русификации» не проводилось. Более того, при Императоре Александре II финский язык стал обязательным в делопроизводстве, судопроизводстве и соответственно в преподавании. До этого все вышеперечисленное было возможно только на шведском. 

Приближающийся беспокойный XX век требовал от Империи унификации законодательства, армии, создания единой экономики и финансовой системы. Статус Финляндии как государства в государстве разрушал единство, способствовал распространению революционных настроений. Для установления Имперских порядков в Великом княжестве Финляндском был избран опытный администратор – генерал от инфантерии Николай Иванович Бобриков, ветеран русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Прежде чем занять в 1898 году пост генерал-губернатора Бобриков основательно подготовился к занимаемой должности, изучив многочисленные исторические и социально-политические материалы. Свои выводы он изложил в отдельной записке: «Завоевание Финляндии вызывалось необходимостью отдалить от Петербурга наших северных недругов. Несмотря однако же на девяностолетнюю совместную жизнь, цель такого завоевания поныне совершенно не достигнута. Вместо иностранного государства вблизи русской столицы создалась окраина, до сих пор чуждающаяся облагодетельствовавшей ее России и открыто стремящаяся к закреплению за собою прав независимого конституционного государства… Полное отсутствие русских людей в сенате, статс-секретариате, канцелярии генерал-губернатора, университете, кадетском корпусе и в составе земских чинов сейма дало весьма неблагоприятные результаты… Русские воззрения и русские чувства в крае в расчет не принимаются… Русский язык преподается формально, для вида, а в учебниках истории и географии даются о России несоответствующие понятия».

Генерал Бобриков предлагал упразднить финскую армию, уменьшить чрезмерное значение финляндского статс-секретариата, провести кодификацию местных законов, ввести русский язык в сенате, учебных заведениях и администрации, установить надзор за университетом, пересмотреть учебники во всех учебных заведениях, развивать русскую прессу, освободить православные школы от опеки финских властей, улучшить экономический быт безземельных финнов и т.д. 

Первым делом новый генерал-губернатор провел реформу воинской повинности, введя новый устав, по которому финны стали служить в русской армии на общеимперских основаниях, с упразднением финляндских стрелковых батальонов (Высочайший манифест от 29 июня 1901 года). Генерал основал русскую «Финляндскую газету», оградил православные приходы от вмешательства лютеранских местных властей. По его предложению состоялось высочайшее повеление, чтобы впредь не назначать на должности сенаторов, губернаторов и начальников главных управлений людей, не владеющих русским языком. 

При изучении финляндского образования генерал Бобриков пришел к выводу, что именно оно формировало отчуждение финского населения от России. В школах русский язык стал преподаваться как государственный, были изменены программы по истории и литературе. В Гельсингфорсском университете были открыты кафедры русского государственного права и истории русского права, а также кафедра истории России и русского государствоведения. Был реформирован сенат, который стал вести дела на русском языке. Рубль возвратился в Финляндию для последующего объединения финских финансов с Имперской финансовой системой…

Николай Иванович был убеждённым русским имперским патриотом. Он писал в дневнике: «Приходится переживать великую историческую минуту, и я счастлив, стоя здесь на часах, содействовать охранению русских интересов, основанных на несомненном и бесспорном праве. Праве господства, добытом русской кровью».

На главные должности в Великом княжестве генерал-губернатор назначал русских администраторов, отстаивавших русские интересы. У сепаратистски настроенной финляндской общественности эта деятельность вызывала острое неприятие. Привыкшие к беспредельной автономии финны восприняли эти меры как покушение на свои права. В финской печати стали появляться статьи, доказывающие, что «Финляндия является особым государством, неразрывно связанным с Россией, но не входящим в ее состав». Национально-культурное движение перерастало в борьбу за обретение независимости. Угрозы русскому администратору сыпались со всех сторон, он же хладнокровно делал свое дело. 

Давно задумываемая месть сепаратистов не заставила долго себя ждать. Началась русско-японская война – и волна террористически убийств достигла Гельсингфорса. 3 июня 1904 года сын шведского сенатора Эйген Шауман в здании сената тремя выстрелами из револьвера смертельно ранил генерал-губернатора Бобрикова. Умирающего успели причастить, прооперировать, но спасти его драгоценную жизнь уже не смогли. Сам убийца-террорист застрелился. Генерала Бобрикова убили как представителя русской идеи единой и неделимой России.

В ноябре 1904 года разрозненные группы радикалов-националистов собрались вместе и основали Финляндскую партию активного сопротивления. Началась череда терактов. Финские националисты наладили контакты с революционерами. Эсеры, социал-демократы, анархисты – все стремились оказать им посильную помощь. Финские националисты не оставались в долгу. В Финляндии скрывались Ленин, Савинков, Гапон и многие другие. Здесь революционеры проводили свои съезды и конференции, через Финляндию шла в Россию нелегальная литература. Стремление финнов к независимости в 1905 году поддержала Япония, выделив деньги на закупку оружия для финских боевиков. С началом Первой мировой войны Германия организовала на своей территории лагерь для обучения финских добровольцев военному делу. Подготовленные специалисты должны были вернуться домой и стать боевым ядром национального восстания. Финляндия прямым ходом двигалась к вооруженному мятежу.

Но мятеж не потребовался. 6 декабря 1917 года, спустя месяц после октябрьского переворота, парламент Финляндии объявил о независимости страны. Первым новое государство признал Совет Народных Комиссаров Российской Советской Республики. Так плод, который более ста лет вынашивала Россия в своем чреве, окреп и вырвался на волю. 

Оригинал: https://rusnasledie.info/gosudarstvennost-finlyandii-sozdali-russkie/

статьи

12 мая | 2022 Автор: Admin

Роль наследия Российской империи в Великой Отечественной войне

Автор: Александр Азизович Музафаров — директор Центра информационных и социологических программ Фонда исторической перспективы.

В
опрос о роли, которую сыграло наследство Российской империи в Великой Отечественной войне, тесно связан с общим подходом к рассмот­рению событий 1941–1945 годов и их месту в истории Отечества. Для советской историографии было характерно рассматривать Великую Отечественную войну как часть исключительно советского периода истории и анализ предшествующих войне процессов начинать с 1917–1918 годов. По мнению советских историков, решающую роль в Победе сыграли коммунистическая идеология, построенная на ее основе социальная система советского общества и руководящая роль коммунистической партии.

Если рассматривать историю Великой Отечественной войны в контексте всей русской истории, то необходимо, с одной стороны, расширить временные рамки проблемы, а с другой — объективно рассмотреть роль коммунистической идеологии и советской соци­ально-политической системы.

Очевидно, что подробный анализ событий 1941–1945 годов не возможен без рассмотрения не только советского периода, но и эпохи царствования государя императора Николая II, так как именно в это время имеют свое начало многие процессы и явления, сохранившие свое значение и после 1917 года. Будет уместно поставить вопрос о роли, которую сыграло наследие Российской империи в годы Великой Отечественной войны.

В исследованиях, посвященных истории советской военной промышленности, боевой техники, систем вооружения и т.д., отмечается значение технологического, интеллектуального и материального наследства старой России. Достаточно вспомнить, что основным стрелковым оружием пехотинца РККА была трехлинейная винтовка образца 1891 года, а наиболее широко распространенным станковым пулеметом был пулемет «максим» образца 1910 года.

В то же время вопрос о людском потенциале — главном наследстве Рос­сийской империи — в нашей историографии изучен еще недостаточно. Целью данной работы является обозначение проблемы как темы для будущих более подробных исследований.


Демографическое наследство империи

Многие исследователи отмечают, что одним из важных факторов, обеспечивших выживание и победу советского государства, являлись огромные людские ресурсы, позволившие компенсировать как потери начального периода войны, так и многие недостатки советской военной машины. Этот демографический потенциал появился не сам по себе, а в результате целенаправленной деятельности правительства Российской империи в царствование императора Николая II.

За это время численность населения страны выросла с 129 млн человек в 1897 году до 179 млн человек в 1915 году. Ни в один другой период отечественной истории таких темпов прироста населения России достичь не удалось. Этот рост населения был вызван не только объективными соци­ально-экономическими условиями, но и в первую очередь целенаправленной политикой правительства империи в сфере здравоохранения.

В конце XIX века ситуация в сфере здравоохранения и медицины в России была крайне неблагополучной: социальные изменения, повлекшие за собой изменения традиционного уклада жизни, перемещение больших масс людей — все это привело к росту заболеваний и повышению смертности. По уровню смертности и средней продолжительности жизни Россия занимала одно из последних мест в Европе (главным образом, за счет чрезвычайно высокой детской смертности). В 1889 году на всю огромную империю приходилось лишь 13 тыс. дипломированных врачей. Такое положение не могло, конечно, устраивать ни власти, ни общество.

Правительство принимает меры по исправлению ситуации: с 1901 по 1913 год бюджетные расходы на медицинскую часть возросли с 43,9 млн руб. до 145,1 млн руб., то есть в 3,3 раза. Число врачей в империи выросло к 1915 году до 33,1 тыс., что вывело нашу страну по этому показателю на второе место в Европе и третье место в мире.

Качество подготовки русских врачей было высоким. В ходе русско-японской войны 1904–1905 годов относительные потери русской армии умершими от ран и заболеваний в госпиталях были примерно в 2 раза ниже, чем у противника.

С 1901 по 1913 год количество мест в больницах увеличилось почти в 1,7 раза (с 136,5 тыс. до 227,9 тыс., включая психиатрические больницы и родильные приюты), а число пациентов, воспользовавшихся помощью в этих больницах, за тот же период возросло в 2,1 раза. Если в 1903 году в стране насчитывалось 3765 аптек, то к 1913 году их число возросло до 6 тыс. и 12 тыс. фармацевтов.

Важно отметить, что составной частью создания системы здравоохранения была ее доступность для населения. Медицинская помощь во всех государственных и земских медучреж­дениях по месту жительства была бесплатной. В сельских, земских и муниципальных лечебницах лекарства обратившимся за помощью выдавались бесплатно.

Как отмечает современный историк, «в результате бесплатное медицинское обслуживание постепенно становилось доступным для самых различных слоев населения страны. Это наглядно показывает медицинская статистика. В 1901 году в России медицинскую помощь получили 49 млн человек, в 1904-м — 57 млн, в 1907-м — 69 млн и в 1913 году — 98 млн человек, то есть две трети всего населения. При этом примерно 90% больных обращались в общественные лечебницы и только 7% к частнопрактикующим врачам»[1].

Конечно, в здравоохранении страны оставались весьма существенные проблемы, и, несмотря на приведенные выше цифры, подданные Российской империи в массе своей были обеспечены медицинской помощью хуже, чем жители Германии, Англии или Франции. Но это не может умалить в наших глазах заслуг Николая II и его правительства в деле формирования национальной системы здравоохранения. Именно при нем в России появилось то, что вошло сейчас в привычку: родильные дома и станции скорой помощи, женские консультации и молочные кухни, участковые врачи и больничные листы... В сущности, современная система здравоохранения в России построена на фундаменте, заложенном в начале ХХ века.


Военно-мобилизационный аспект

Разумная демографическая политика дала в распоряжение властей Российской империи огромный во­енно-мобилизационный потенциал, ставший основой русской военной силы. Недаром в начале ХХ века русскую армию сравнивали по мощи с паровым катком.

В ходе войн начала ХХ века русское командование достаточно разумно тратило вверенные ему человеческие ресурсы. Хотя новый характер боевых действий, проблемы с техническим оснащением и вооружением армии привели к высоким потерям, они были заметно меньше, чем в армиях противников и союзников России.

Так, например, даже в ходе проигранной русско-японской войны 1904–1905 годов русские потери оказались почти в два раза ниже, чем у победившего противника:

 

Потери сторон в Русско-японской войне 1904–1905 годов[2]

Армия                        Всего убито, умерло
                                      от ран, болезней 
                                      и скоропостижно,
                                      тыс. чел.

Русская                      44 441

Японская                   86 004

 

Именно высокие потери, понесенные японской армией, вынудили правительство Микадо первым поставить вопрос о заключении мира и подписать мирный договор на весьма умеренных условиях. Более того, подписание мира вызвало волнения в Японии, так как японскому обществу он показался несоразмерным с затратами и успехами своей страны в войне.

Генерал Н.Н. Головин в своем капитальном исследовании «Военные усилия России в Первой мировой войне» приводит следующие статистические данные, сравнивая русские потери с потерями союзной России Франции и ее главного противника — Германии (табл.).

В результате, несмотря на большие демографические потери Гражданской войны и красного террора, к началу Второй мировой войны мобилизационный потенциал населения нашей страны по-прежнему превосходил такой у ее основных противников.


Командные кадры

В конце XIX века в Российской империи была создана система профессиональных военных кадров, включавшая в себя начальное, среднее и высшее военное образование, подготовку офицеров запаса (через систему вольноопределяющихся), унтер-офи­церских кадров (через полковые школы и учебные команды). Качество русского военного образования оценивалось весьма высоко. Генерал А.И. Деникин отмечал в своих мемуарах: «Путем постепенных реформ перед Первой мировой войной в 1911 году все училища стали “военными”, и русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского».

Ключевую роль в управлении вой­сками играли офицеры, получившие образование в Академии генерального штаба. По оценкам генерала Деникина, они составляли 25% полковых командиров, 68–77% начальников пехотных и кавалерийских дивизий, 62% корпусных командиров.

С началом Первой мировой войны была развернута система ускоренной подготовки офицерских кадров, включавшая в себя как ускоренное обучение в военных училищах, так и подготовку офицеров нижнего уровня в упрощенных учебных заведениях — школах прапорщиков. В 1915 году в военные училища были направлены мобилизованные студенты гражданских высших учебных заведений, что позволило сохранить высокий общеобразовательный уровень офицерства.

Эта система доказала свою эффективность, сохранив до некоторой степени в условиях мировой войны должный уровень профессиональной подготовки и корпоративные традиции офицерства.

К концу 1917 года в рядах русской армии насчитывалось 276 тыс. офицеров и генералов. В ходе Гражданской войны большевики теми или иными способами мобилизовали в Красную армию более 70 тыс. офицеров, составивших основу ее командных кадров. К 1921 году в рядах РККА служило более 50 тыс. бывших офицеров, составивших почти 40% от всех командных кадров. Также через военные структуры советской власти прошло около 14 тыс. бывших белых офицеров, включая как бывших офицеров Российской императорской армии, так и тех, кто получил офицерский чин уже в рядах белых войск.

Если учесть офицеров белых и национальных армий, оставшихся после Гражданской войны в СССР, а также некоторую часть офицеров, не служившую в годы Гражданской войны ни у красных, ни у белых, то можно обоснованно предположить: на территории советской России осталось около 100 тыс. бывших офицеров.

Однако советское правительство, руководствуясь идеологическими соображениями, не только не востребовало полностью этот ресурс для подготовки вооруженных сил, но, напротив, приняло меры по сокращению его использования.

В 20-х годах ХХ столетия из РККА были уволены подавляющее большинство бывших офицеров Российской императорской армии. Увольнения шли как в рамках сокращения армии после Гражданской войны, так и в рамках чистки командного состава. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что бывшие офицеры были наиболее квалифицированными в военном отношении командирами новой армии, но они же вызывали и наиболее негативное отношение у советских руководителей.

«В РККА преимущественно в высших учреждениях на службе состоит значительное количество бывшего кадрового офицерства. Эта категория военспецов является по своему бывшему и социальному положению наиболее чуждой советской власти... Все они ждут падения советской власти», — цитирует документ НКВД тех лет современный историк*.

На рубеже 20–30-х годов в ходе так называемого дела «Весна» из армии было вычищено более трех тысяч бывших офицеров, значительная часть из них была арестована и расстреляна.

Увольнение бывших офицеров в запас после окончания Гражданской войны осуществлялось так, чтобы фактически исключить возможность призыва их обратно на военную службу. Это достигалось особыми формами военного учета, в результате которых бывшие офицеры подлежали мобилизации лишь в последнюю очередь и направлялись в этом случае в тыловые и вспомогательные войска.

При этом в системе учета военно­обязанных в Советском Союзе отсутствовало упоминание о службе резервиста в старой русской армии. Поэтому даже те офицеры, которые числились на военном учете, числились там без учета своего чина и в случае мобилизации подлежали призыву в качестве рядовых. Это распространялось и на бывших офицеров, уволенных в запас из РККА после окончания Гражданской войны, так как их увольнение произошло до введения в Красной армии персональных воинских званий в 1935 году (впрочем, то же относилось и к собственно красным командирам).

Таким образом, к концу 30-х годов на службе в РККА оставалось от 450 до 600 бывших офицеров русской императорской армии. Военный потенциал русского офицерского корпуса не был востребован советским руководством в ходе собственного военного строительства.

Это выглядит особенно парадоксальным, если учесть, что одной из главных проблем советских вооруженных сил накануне Великой Отечественной войны был недостаток как количественных, так и качественных командных кадров.

Как отмечают современные исследователи, «негативное влияние на уровень боеспособности стрелковых соединений и частей оказывало отсутствие опытных командных кадров, способных организовать боевую подготовку в соответствии с современными требованиями. На должностях командиров подразделений, частей и соединений оказались молодые офицеры с недостаточным опытом практической работы, а в некоторых случаях — просто слабо подготовлен­ные»[3].

На 1 января 1941 года списочная численность командно-начальствую­щего состава армии и флота составляла 579 581 человек, из которых проходили службу: в сухопутных войсках — 426 942, в военно-воздушных силах — 113 086, в военно-морском флоте — 39 553 человека, из них 7,1% имели высшее, 55,9% — среднее, 24,6% — ускоренное военное образование и 12,4% вообще не имели военного образования[4].

Примечательно, что в ходе боев Великой Отечественной войны оставшиеся в кадрах РККА бывшие офицеры русской армии сыграли большую, если не сказать выдающуюся роль, совершенно несопоставимую с их ничтожным количеством. Достаточно сказать, что на заключительном этапе войны из десяти командующих фронтами четверо были бывшими офицерами (штабс-капитаны Ф.И. Толбухин и А.М. Василевский, подпоручики Л.А. Говоров и И.Х. Баграмян), генеральный штаб возглавлял бывший поручик А.И. Антонов. Из оставшихся командующих фронтами пятеро были бывшими унтер-офицерами русской армии, и лишь один К.А. Мерецков не служил в ней вовсе.

Можно только предположить, как была бы устроена советская армия и как она воевала, если бы военный потенциал русского офицерского корпуса был бы использован для военного строительства и командования вооруженными силами.


Поколения, рожденные в империи

Всеобщая воинская повинность была восстановлена в СССР только 1 сентября 1939 года, до этого момента защита социалистического отечества считалась почетной обязанностью трудящихся, но всех граждан СССР. Пониженные в правах представители элитных сословий Российской империи, а также приравненные к ним, до этой даты не подлежали призыву на военную службу и не проходили какой-либо военной подготовки. К непризывным категориям относились лишенцы, кулаки, подкулачники (то есть значительная часть крестьянства), казачество (до 1936 года) и т.д. Многие из этих людей даже не состояли на военном учете, что в значительной степени затруднило призыв в армию в момент начала войны.

Как известно, война началась для Советского Союза с серии тяжелых поражений, в результате которых бы­ли не только потеряны значительные территории, но и фактически прекратила свое существование довоенная советская армия. Особенно трагическим обстоятельством стало то, что наибольшие потери армия понесла не убитыми и ранеными, а плен­ными. По данным комиссии С.В. Кри­вошеева, за III квартал 1941 года РККА безвозвратно потеряла 2 067 801 человека, что составило 75,34% от общей численности вступивших в бой войск, причем большую часть этих потерь наша армии понесла пленными. Всего за 1941 год в плен попало 2 335 482 бойца и командиров РККА, что составляет более половины от числа военнопленных за все годы войны, и большая часть из этих людей попала в плен в первые недели войны.

Столь большие потери пленными не могут быть объяснены исключительно военными причинами. Необходимо также учитывать социальные проблемы советского общества и главную из них — процесс трансформации общества под влиянием коммунистической идеологии в общество нового типа. В результате к 1941 году можно выделить следующие категории в составе общества:

— новое советское общество (в основном молодежь, те, кто был воспитан в советской системе ценностей или разделял ее);

— старое традиционное русское общество (считавшее советскую власть не своей, сохранившее традиционные ценности, включая православную веру и отношение к Отечеству);

— «болото» (те, кто утратил старые ценности, но не приобрел новые).

Эти группы были неравномерно представлены в вооруженных силах. Представители нового советского общества целенаправленно отбирались в элитные войска РККА — авиацию, механизированные части, войска НКВД, конницу. Кадры для них проходили особый отбор, причем не только традиционный медицинский или образовательный, но и идеологический. В качестве примера критериев такого отбора можно привести отрывок из приказа ГЛАВПУРа РККА по отбору военнослужащих для комплектования танковых экипажей:

«1. В экипаж отбирать военно­слу­жащих, беспредельно преданных нашей Родине, большевистской партии и Советскому правительству, бес­страш­ных, решительных, обладающих железным характером, способных на подвиги и самопожертвования людей, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не сдадут танк врагу.

2. В экипажи отбирать преимущественно из рабочих промышленности, транспорта и сельского хозяйства, а также студентов индустриальных вузов и техникумов. Подбирать людей, хорошо владеющих русским языком (русских, украинцев, белорусов).

3. Экипаж должен состоять из коммунистов, комсомольцев и непартийных большевиков, воспитанных в духе ненависти к врагу и непреклонной воле к победе»[5].

Все, кто не проходил такой отбор, отправлялись на комплектование пехоты: «Получается то, что к этой тяжелой службе в пехоте приходит молодежь нашей страны после отсева от комплектования авиации, артиллерии, танковых частей, конницы, инженерных частей, частей местной охраны и т.д. В результате — слабый, малорослый боец»[6], — констатировал в декабре 1940 года генерал Музыченко на совещании высшего командного состава РККА.

Несмотря на новый закон о воинской обязанности, представители неблагонадежных слоев общества концентрировались в основном во вспомогательных частях и структурах.

Все это привело к тому, что роковым летом 1941 года одни части дрались пусть неумело, но героически, другие же, при первых столкновениях с врагом, обращались в бегство. В архивах сохранились сведения не только о случаях массовой паники, но и о бегстве с фронта целых соединений РККА (199-я с.д. и 70-й с.к.).

Согласно Указу Верховного Совета СССР о мобилизации, призыву в армию подлежали военнообязанные 1905–1918 годов рождения, то есть с самого начала проходил массовый призыв в армию людей, рожденных и воспитанных до революции. Постепенно доля дореволюционных возрастов в призывных контингентах возрастала. Призыву подлежали военнообязанные вплоть до 1890 года рождения, и есть сведения о призыве более старших возрастов, вплоть до 1885 года.

Таким образом, начиная с 1941 года меняется социальный состав советской армии. На смену советским поколениям, воспитанным в советском духе, пришли люди, рожденные и воспитанные в Российской империи. Это не могло не оказать влияния на настроения и идеологию сражающейся страны.

Возможно, именно с этим процессом связано обращение советской идеологии к идеям защиты Отечества, русскому патриотизму, национальной исторической традиции. Само название войны — Великая Отечественная — для людей начала 40-х годов было отсылкой к Первой мировой вой­не, которая в Российской империи именовалась Второй Отечественной.

Объявленная мобилизация встретилась с определенными трудностями. Помимо большого притока добровольцев, многие из которых не состояли даже на военном учете, имели место и обратные явления — уклонение от мобилизации и дезертирство мобилизованных. Только в период с начала вой­ны до конца 1941 года органы НКВД задержали свыше 710 тыс. дезертиров и более 71 тыс. уклонистов*.

Причинами отказа от военной служ­бы были как социальные, так и политические. В появившихся в последние годы в печати неподцензурных мемуарах участников войны отразился сложный спектр настроений, с которыми советское общество встретило войну. Кавалер трех боевых орденов, офицер-танкист Арсентий Родькин вспоминал: «Честно говоря, воевать мне не хотелось, и если бы можно было не воевать, я бы не воевал, потому что не в моих интересах было защищать эту советскую власть.

Что ты удивляешься? Думаешь, что все “ура-ура” кричали?

В 1941 году моего дядю арестовали. В училище я узнаю, что он погиб где-то на Севере. Мне так обидно стало.

Я даже бежать из училища хотел, но потом решил, что кремлевские негодяи приходят и уходят, а Родина все же остается. Меня сильно задевало, что какая-то там немчура дошла до Волги. Как это так?! Надо, как говорится, дать им по рогам.

Так что я на фронте Родину защищал, а не советскую власть»[7].

После призыва военнообязанных изменился и возрастной состав армии. На смену молодежи в возрасте 18–22 лет пришли люди в возрасте от 30 до 40. К сожалению, у нас нет в настоящее время сведений о среднем возрасте военнослужащих советской армии в годы войны. Некоторые предположения можно построить на основании статистики потерь.

В расчетах комиссии С.Кривошеева указано следующее распределение:

 

20 лет и моложе — 1560,3 тыс. чел. (18%);

21–25 лет — 1907,0 тыс. чел. (22%);

26–30 лет — 1517,0 тыс. чел. (17,5%);

31–35 лет — 1430,3 тыс. чел. (16,5%);

36–40 лет — 1040,2 тыс. чел. (12%);

41–45 лет — 693,5 тыс. чел. (8%);

46–50 лет — 433,4 тыс. чел. (5%);

51 год и старше — 86,7 тыс. чел. (1%).

 

Таким образом, на советские возраста (до 26 лет) приходится 40% потерь, а больше половины (60%) — на поколения, рожденные и воспитанные в Российской империи. Необходимо также учитывать, что значительная часть потерь молодежи приходится на 1941 год, когда была разгромлена кадровая Красная армия, основу личного состава которой составляли призывники 1920–1921 годов рождения.

Изменение возрастного состава РККА сказалось и на настроениях армии. Если предвоенная Красная армия всячески подчеркивала отсутствие преемственности с дореволюционной русской армией, то в годы войны обращение к опыту прошлого пошло буквально явочным порядком.

Герой романа К.М. Симонова генерал Серпилин (сам бывший унтер-офицер русской армии) обращает внимание на этот момент:

«— Никак нет, товарищ генерал, — сказал солдат.

“Черт его знает, — подумал Серпи­лин, — не вводили мы этого «никак нет» и не культивировали; само собой, незаметно из старой армии переползло и возродилось, и все чаще приходится его слышать... Парень молодой, не с собой его принес, здесь приобрел”».

Явочным порядком в армии возродились понятия «офицер», «офицерство». Если до войны официальным названием комсостава РККА было «красный командир», то начиная с 1941 года в документах все чаще появляется слово «офицер», официально закрепленное в армии с 1944 года.

В этом же контексте можно рассматривать и реформу обмундирования советской армии, включавшую в себя возвращение близкой к дореволюционной системе знаков различия в форме погон. Если до войны погоны сами по себе являлись символами контрреволюции, то теперь они заняли свое привычное место на плечах русских солдат и офицеров.

Приход старших поколений способствовал и повышению стойкости войск с учетом психологического и мировоззренческого факторов. Важной частью подготовки солдата к войне и к бою является подготовка его к возможной смерти. В армии Российской империи мотив возможной и почетной смерти в бою рассматривался в религиозном контексте как смерть за веру православную, царя и Отечество, как уподобление в смерти Христу.

Основной принцип отношения к смерти четко выражен в солдатской песне середины XIX века — «Жизни тот один достоин, кто на смерть всегда готов». Смерть в бою считалась вероятной, более того — практически неизбежной. Солдат царской армии шел в бой умирать:

«Мы смело на врага за русского царя на смерть пойдем вперед, своей жизни не щадя» (песня Павловского юнкерского училища);

«За царя и за Россию мы готовы умирать» (солдатская песня);

«Марш вперед! Смерть нас ждет! Наливайте чары...» (песня Александрийского гусарского полка);

«Под ним умрет драгун беспечный, сложивший голову в бою» (песня 12-го Стародубовского драгунского полка);

«Коль убьют на бранном поле, так со славой погребут, а без славы да неволей все когда-нибудь помрут» (песня лейб-гвардии конно-гренадерского полка).

Такие песни приучали солдат к мысли о возможности смерти в бою, учили не бояться смерти, готовили к ней. В основе этой подготовки было православное учение о смерти и загробном мире. Воин русской армии воевал за веру, царя и Отечество, и смерть в бою рассматривалась не только как воинский, но и как религиозный подвиг.

Советское атеистическое мировоззрение всячески избегало темы смерти. В советских песнях погибали враги («летели наземь самураи», «несем победу родине и смерть ее врагам»), а герой неизменно оставался жив. Более того, когда в 1941 году поэт Алексей Сурков сочинил свою знаменитую «Землянку» («Бьется в тесной печурке огонь...»), песня вызвала критику политических органов армии, а в 1942 году была даже запрещена к исполнению, так как в строчках «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага» был усмотрен «упаднический момент». Поэт получил письмо от фронтовиков, возмущенных подобным запретом: «Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи и английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти».

Советская молодежь, воспитанная в атеистическом духе, была оставлена идеологией один на один с неизбежным страхом смерти в бою, что тоже увеличивало потери. Пример того, как страх смерти овладевает душой человека и обрекает его на панику и гибель, мы находим в книге писателя-фронтовика Бориса Васильева «А зори здесь тихие...»:

«А Галя уж и не помнила об этом свинце. Другое стояло перед глазами: серое, заострившееся лицо Сони, полузакрытые, мертвые глаза ее и затвердевшая от крови гимнастерка. И... две дырочки на груди. Узкие, как лезвие. Она не думала ни о Соне, ни о смерти, — она физически, до дурноты ощущала проникающий в ткани нож, слышала хруст разорванной плоти, чувствовала тяжелый запах крови. Она всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном, и сейчас хотела бы забыть это, вычеркнуть — и не могла. И это рождало тупой, чугунный ужас, и она шла под гнетом этого ужаса, ничего уже не соображая.

Федот Евграфыч об этом, конечно, не знал. Не знал, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями сейчас взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив...»

Таким образом, оставленный Российской империей демографический потенциал дал советскому руководству те самые людские ресурсы, которые позволили выдержать удар агрессора, заново создать армию, выстоять и победить. И когда мы говорим о солдатах-победителях 1945 года, мы должны помнить, что большинство из них родилось и получило воспитание во времена Российской империи.

Указание на этот факт никоим образом не умаляет подвига более молодых поколений, рожденных и воспитанных в СССР. В годы Великой Отечественной войны с врагом сражалось все население страны. Все внесли свой вклад в Победу. И важную роль в ней сыграло наследство старой России. Человеческий потенциал — самая ценная часть этого наследия.



[1] Ульянова Г.Н. Здравоохранение и медицина // Россия в начале ХХ века: Исследования. М., 2002. С. 635.

[2] Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил / Под ред. Г.Ф. Кривошеевой, В.М. Андроникова, П.Д. Бурикова, В.В. Гуркина, А.И. Круглова, Е.И. Родионова, М.В. Филимошина. М.: Олма-Пресс, 2001.

[3]  1941 год: Уроки и выводы. М.: Воен­издат, 1992.

[4] Комал Ф.Б. Военные кадры накануне войны // ВИЖ. 1990. № 2.

[5] ЦАМО. Ф. 32. Оп. 920 265. Д. 3. Л. 186. Подлинник (Документ опубликован в Интернете Г.Пернавским.)

[6] Из выступления генерал-лейтенанта И.Н. Музыченко на совещании высшего командного состава РККА в декабре 1940 года. Текст опубликован на сайте «Военная литература» http://militera.lib.ru/docs/da/sov-new-1940/11.html

[7]  Драбкин А. Я дрался на Т-34. М.: Яуза, 2005. С. 241.

Автор: Admin

Автор: Александр Азизович Музафаров — директор Центра информационных и социологических программ Фонда исторической перспективы.

В
опрос о роли, которую сыграло наследство Российской империи в Великой Отечественной войне, тесно связан с общим подходом к рассмот­рению событий 1941–1945 годов и их месту в истории Отечества. Для советской историографии было характерно рассматривать Великую Отечественную войну как часть исключительно советского периода истории и анализ предшествующих войне процессов начинать с 1917–1918 годов. По мнению советских историков, решающую роль в Победе сыграли коммунистическая идеология, построенная на ее основе социальная система советского общества и руководящая роль коммунистической партии.

Если рассматривать историю Великой Отечественной войны в контексте всей русской истории, то необходимо, с одной стороны, расширить временные рамки проблемы, а с другой — объективно рассмотреть роль коммунистической идеологии и советской соци­ально-политической системы.

Очевидно, что подробный анализ событий 1941–1945 годов не возможен без рассмотрения не только советского периода, но и эпохи царствования государя императора Николая II, так как именно в это время имеют свое начало многие процессы и явления, сохранившие свое значение и после 1917 года. Будет уместно поставить вопрос о роли, которую сыграло наследие Российской империи в годы Великой Отечественной войны.

В исследованиях, посвященных истории советской военной промышленности, боевой техники, систем вооружения и т.д., отмечается значение технологического, интеллектуального и материального наследства старой России. Достаточно вспомнить, что основным стрелковым оружием пехотинца РККА была трехлинейная винтовка образца 1891 года, а наиболее широко распространенным станковым пулеметом был пулемет «максим» образца 1910 года.

В то же время вопрос о людском потенциале — главном наследстве Рос­сийской империи — в нашей историографии изучен еще недостаточно. Целью данной работы является обозначение проблемы как темы для будущих более подробных исследований.


Демографическое наследство империи

Многие исследователи отмечают, что одним из важных факторов, обеспечивших выживание и победу советского государства, являлись огромные людские ресурсы, позволившие компенсировать как потери начального периода войны, так и многие недостатки советской военной машины. Этот демографический потенциал появился не сам по себе, а в результате целенаправленной деятельности правительства Российской империи в царствование императора Николая II.

За это время численность населения страны выросла с 129 млн человек в 1897 году до 179 млн человек в 1915 году. Ни в один другой период отечественной истории таких темпов прироста населения России достичь не удалось. Этот рост населения был вызван не только объективными соци­ально-экономическими условиями, но и в первую очередь целенаправленной политикой правительства империи в сфере здравоохранения.

В конце XIX века ситуация в сфере здравоохранения и медицины в России была крайне неблагополучной: социальные изменения, повлекшие за собой изменения традиционного уклада жизни, перемещение больших масс людей — все это привело к росту заболеваний и повышению смертности. По уровню смертности и средней продолжительности жизни Россия занимала одно из последних мест в Европе (главным образом, за счет чрезвычайно высокой детской смертности). В 1889 году на всю огромную империю приходилось лишь 13 тыс. дипломированных врачей. Такое положение не могло, конечно, устраивать ни власти, ни общество.

Правительство принимает меры по исправлению ситуации: с 1901 по 1913 год бюджетные расходы на медицинскую часть возросли с 43,9 млн руб. до 145,1 млн руб., то есть в 3,3 раза. Число врачей в империи выросло к 1915 году до 33,1 тыс., что вывело нашу страну по этому показателю на второе место в Европе и третье место в мире.

Качество подготовки русских врачей было высоким. В ходе русско-японской войны 1904–1905 годов относительные потери русской армии умершими от ран и заболеваний в госпиталях были примерно в 2 раза ниже, чем у противника.

С 1901 по 1913 год количество мест в больницах увеличилось почти в 1,7 раза (с 136,5 тыс. до 227,9 тыс., включая психиатрические больницы и родильные приюты), а число пациентов, воспользовавшихся помощью в этих больницах, за тот же период возросло в 2,1 раза. Если в 1903 году в стране насчитывалось 3765 аптек, то к 1913 году их число возросло до 6 тыс. и 12 тыс. фармацевтов.

Важно отметить, что составной частью создания системы здравоохранения была ее доступность для населения. Медицинская помощь во всех государственных и земских медучреж­дениях по месту жительства была бесплатной. В сельских, земских и муниципальных лечебницах лекарства обратившимся за помощью выдавались бесплатно.

Как отмечает современный историк, «в результате бесплатное медицинское обслуживание постепенно становилось доступным для самых различных слоев населения страны. Это наглядно показывает медицинская статистика. В 1901 году в России медицинскую помощь получили 49 млн человек, в 1904-м — 57 млн, в 1907-м — 69 млн и в 1913 году — 98 млн человек, то есть две трети всего населения. При этом примерно 90% больных обращались в общественные лечебницы и только 7% к частнопрактикующим врачам»[1].

Конечно, в здравоохранении страны оставались весьма существенные проблемы, и, несмотря на приведенные выше цифры, подданные Российской империи в массе своей были обеспечены медицинской помощью хуже, чем жители Германии, Англии или Франции. Но это не может умалить в наших глазах заслуг Николая II и его правительства в деле формирования национальной системы здравоохранения. Именно при нем в России появилось то, что вошло сейчас в привычку: родильные дома и станции скорой помощи, женские консультации и молочные кухни, участковые врачи и больничные листы... В сущности, современная система здравоохранения в России построена на фундаменте, заложенном в начале ХХ века.


Военно-мобилизационный аспект

Разумная демографическая политика дала в распоряжение властей Российской империи огромный во­енно-мобилизационный потенциал, ставший основой русской военной силы. Недаром в начале ХХ века русскую армию сравнивали по мощи с паровым катком.

В ходе войн начала ХХ века русское командование достаточно разумно тратило вверенные ему человеческие ресурсы. Хотя новый характер боевых действий, проблемы с техническим оснащением и вооружением армии привели к высоким потерям, они были заметно меньше, чем в армиях противников и союзников России.

Так, например, даже в ходе проигранной русско-японской войны 1904–1905 годов русские потери оказались почти в два раза ниже, чем у победившего противника:

 

Потери сторон в Русско-японской войне 1904–1905 годов[2]

Армия                        Всего убито, умерло
                                      от ран, болезней 
                                      и скоропостижно,
                                      тыс. чел.

Русская                      44 441

Японская                   86 004

 

Именно высокие потери, понесенные японской армией, вынудили правительство Микадо первым поставить вопрос о заключении мира и подписать мирный договор на весьма умеренных условиях. Более того, подписание мира вызвало волнения в Японии, так как японскому обществу он показался несоразмерным с затратами и успехами своей страны в войне.

Генерал Н.Н. Головин в своем капитальном исследовании «Военные усилия России в Первой мировой войне» приводит следующие статистические данные, сравнивая русские потери с потерями союзной России Франции и ее главного противника — Германии (табл.).

В результате, несмотря на большие демографические потери Гражданской войны и красного террора, к началу Второй мировой войны мобилизационный потенциал населения нашей страны по-прежнему превосходил такой у ее основных противников.


Командные кадры

В конце XIX века в Российской империи была создана система профессиональных военных кадров, включавшая в себя начальное, среднее и высшее военное образование, подготовку офицеров запаса (через систему вольноопределяющихся), унтер-офи­церских кадров (через полковые школы и учебные команды). Качество русского военного образования оценивалось весьма высоко. Генерал А.И. Деникин отмечал в своих мемуарах: «Путем постепенных реформ перед Первой мировой войной в 1911 году все училища стали “военными”, и русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского».

Ключевую роль в управлении вой­сками играли офицеры, получившие образование в Академии генерального штаба. По оценкам генерала Деникина, они составляли 25% полковых командиров, 68–77% начальников пехотных и кавалерийских дивизий, 62% корпусных командиров.

С началом Первой мировой войны была развернута система ускоренной подготовки офицерских кадров, включавшая в себя как ускоренное обучение в военных училищах, так и подготовку офицеров нижнего уровня в упрощенных учебных заведениях — школах прапорщиков. В 1915 году в военные училища были направлены мобилизованные студенты гражданских высших учебных заведений, что позволило сохранить высокий общеобразовательный уровень офицерства.

Эта система доказала свою эффективность, сохранив до некоторой степени в условиях мировой войны должный уровень профессиональной подготовки и корпоративные традиции офицерства.

К концу 1917 года в рядах русской армии насчитывалось 276 тыс. офицеров и генералов. В ходе Гражданской войны большевики теми или иными способами мобилизовали в Красную армию более 70 тыс. офицеров, составивших основу ее командных кадров. К 1921 году в рядах РККА служило более 50 тыс. бывших офицеров, составивших почти 40% от всех командных кадров. Также через военные структуры советской власти прошло около 14 тыс. бывших белых офицеров, включая как бывших офицеров Российской императорской армии, так и тех, кто получил офицерский чин уже в рядах белых войск.

Если учесть офицеров белых и национальных армий, оставшихся после Гражданской войны в СССР, а также некоторую часть офицеров, не служившую в годы Гражданской войны ни у красных, ни у белых, то можно обоснованно предположить: на территории советской России осталось около 100 тыс. бывших офицеров.

Однако советское правительство, руководствуясь идеологическими соображениями, не только не востребовало полностью этот ресурс для подготовки вооруженных сил, но, напротив, приняло меры по сокращению его использования.

В 20-х годах ХХ столетия из РККА были уволены подавляющее большинство бывших офицеров Российской императорской армии. Увольнения шли как в рамках сокращения армии после Гражданской войны, так и в рамках чистки командного состава. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что бывшие офицеры были наиболее квалифицированными в военном отношении командирами новой армии, но они же вызывали и наиболее негативное отношение у советских руководителей.

«В РККА преимущественно в высших учреждениях на службе состоит значительное количество бывшего кадрового офицерства. Эта категория военспецов является по своему бывшему и социальному положению наиболее чуждой советской власти... Все они ждут падения советской власти», — цитирует документ НКВД тех лет современный историк*.

На рубеже 20–30-х годов в ходе так называемого дела «Весна» из армии было вычищено более трех тысяч бывших офицеров, значительная часть из них была арестована и расстреляна.

Увольнение бывших офицеров в запас после окончания Гражданской войны осуществлялось так, чтобы фактически исключить возможность призыва их обратно на военную службу. Это достигалось особыми формами военного учета, в результате которых бывшие офицеры подлежали мобилизации лишь в последнюю очередь и направлялись в этом случае в тыловые и вспомогательные войска.

При этом в системе учета военно­обязанных в Советском Союзе отсутствовало упоминание о службе резервиста в старой русской армии. Поэтому даже те офицеры, которые числились на военном учете, числились там без учета своего чина и в случае мобилизации подлежали призыву в качестве рядовых. Это распространялось и на бывших офицеров, уволенных в запас из РККА после окончания Гражданской войны, так как их увольнение произошло до введения в Красной армии персональных воинских званий в 1935 году (впрочем, то же относилось и к собственно красным командирам).

Таким образом, к концу 30-х годов на службе в РККА оставалось от 450 до 600 бывших офицеров русской императорской армии. Военный потенциал русского офицерского корпуса не был востребован советским руководством в ходе собственного военного строительства.

Это выглядит особенно парадоксальным, если учесть, что одной из главных проблем советских вооруженных сил накануне Великой Отечественной войны был недостаток как количественных, так и качественных командных кадров.

Как отмечают современные исследователи, «негативное влияние на уровень боеспособности стрелковых соединений и частей оказывало отсутствие опытных командных кадров, способных организовать боевую подготовку в соответствии с современными требованиями. На должностях командиров подразделений, частей и соединений оказались молодые офицеры с недостаточным опытом практической работы, а в некоторых случаях — просто слабо подготовлен­ные»[3].

На 1 января 1941 года списочная численность командно-начальствую­щего состава армии и флота составляла 579 581 человек, из которых проходили службу: в сухопутных войсках — 426 942, в военно-воздушных силах — 113 086, в военно-морском флоте — 39 553 человека, из них 7,1% имели высшее, 55,9% — среднее, 24,6% — ускоренное военное образование и 12,4% вообще не имели военного образования[4].

Примечательно, что в ходе боев Великой Отечественной войны оставшиеся в кадрах РККА бывшие офицеры русской армии сыграли большую, если не сказать выдающуюся роль, совершенно несопоставимую с их ничтожным количеством. Достаточно сказать, что на заключительном этапе войны из десяти командующих фронтами четверо были бывшими офицерами (штабс-капитаны Ф.И. Толбухин и А.М. Василевский, подпоручики Л.А. Говоров и И.Х. Баграмян), генеральный штаб возглавлял бывший поручик А.И. Антонов. Из оставшихся командующих фронтами пятеро были бывшими унтер-офицерами русской армии, и лишь один К.А. Мерецков не служил в ней вовсе.

Можно только предположить, как была бы устроена советская армия и как она воевала, если бы военный потенциал русского офицерского корпуса был бы использован для военного строительства и командования вооруженными силами.


Поколения, рожденные в империи

Всеобщая воинская повинность была восстановлена в СССР только 1 сентября 1939 года, до этого момента защита социалистического отечества считалась почетной обязанностью трудящихся, но всех граждан СССР. Пониженные в правах представители элитных сословий Российской империи, а также приравненные к ним, до этой даты не подлежали призыву на военную службу и не проходили какой-либо военной подготовки. К непризывным категориям относились лишенцы, кулаки, подкулачники (то есть значительная часть крестьянства), казачество (до 1936 года) и т.д. Многие из этих людей даже не состояли на военном учете, что в значительной степени затруднило призыв в армию в момент начала войны.

Как известно, война началась для Советского Союза с серии тяжелых поражений, в результате которых бы­ли не только потеряны значительные территории, но и фактически прекратила свое существование довоенная советская армия. Особенно трагическим обстоятельством стало то, что наибольшие потери армия понесла не убитыми и ранеными, а плен­ными. По данным комиссии С.В. Кри­вошеева, за III квартал 1941 года РККА безвозвратно потеряла 2 067 801 человека, что составило 75,34% от общей численности вступивших в бой войск, причем большую часть этих потерь наша армии понесла пленными. Всего за 1941 год в плен попало 2 335 482 бойца и командиров РККА, что составляет более половины от числа военнопленных за все годы войны, и большая часть из этих людей попала в плен в первые недели войны.

Столь большие потери пленными не могут быть объяснены исключительно военными причинами. Необходимо также учитывать социальные проблемы советского общества и главную из них — процесс трансформации общества под влиянием коммунистической идеологии в общество нового типа. В результате к 1941 году можно выделить следующие категории в составе общества:

— новое советское общество (в основном молодежь, те, кто был воспитан в советской системе ценностей или разделял ее);

— старое традиционное русское общество (считавшее советскую власть не своей, сохранившее традиционные ценности, включая православную веру и отношение к Отечеству);

— «болото» (те, кто утратил старые ценности, но не приобрел новые).

Эти группы были неравномерно представлены в вооруженных силах. Представители нового советского общества целенаправленно отбирались в элитные войска РККА — авиацию, механизированные части, войска НКВД, конницу. Кадры для них проходили особый отбор, причем не только традиционный медицинский или образовательный, но и идеологический. В качестве примера критериев такого отбора можно привести отрывок из приказа ГЛАВПУРа РККА по отбору военнослужащих для комплектования танковых экипажей:

«1. В экипаж отбирать военно­слу­жащих, беспредельно преданных нашей Родине, большевистской партии и Советскому правительству, бес­страш­ных, решительных, обладающих железным характером, способных на подвиги и самопожертвования людей, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не сдадут танк врагу.

2. В экипажи отбирать преимущественно из рабочих промышленности, транспорта и сельского хозяйства, а также студентов индустриальных вузов и техникумов. Подбирать людей, хорошо владеющих русским языком (русских, украинцев, белорусов).

3. Экипаж должен состоять из коммунистов, комсомольцев и непартийных большевиков, воспитанных в духе ненависти к врагу и непреклонной воле к победе»[5].

Все, кто не проходил такой отбор, отправлялись на комплектование пехоты: «Получается то, что к этой тяжелой службе в пехоте приходит молодежь нашей страны после отсева от комплектования авиации, артиллерии, танковых частей, конницы, инженерных частей, частей местной охраны и т.д. В результате — слабый, малорослый боец»[6], — констатировал в декабре 1940 года генерал Музыченко на совещании высшего командного состава РККА.

Несмотря на новый закон о воинской обязанности, представители неблагонадежных слоев общества концентрировались в основном во вспомогательных частях и структурах.

Все это привело к тому, что роковым летом 1941 года одни части дрались пусть неумело, но героически, другие же, при первых столкновениях с врагом, обращались в бегство. В архивах сохранились сведения не только о случаях массовой паники, но и о бегстве с фронта целых соединений РККА (199-я с.д. и 70-й с.к.).

Согласно Указу Верховного Совета СССР о мобилизации, призыву в армию подлежали военнообязанные 1905–1918 годов рождения, то есть с самого начала проходил массовый призыв в армию людей, рожденных и воспитанных до революции. Постепенно доля дореволюционных возрастов в призывных контингентах возрастала. Призыву подлежали военнообязанные вплоть до 1890 года рождения, и есть сведения о призыве более старших возрастов, вплоть до 1885 года.

Таким образом, начиная с 1941 года меняется социальный состав советской армии. На смену советским поколениям, воспитанным в советском духе, пришли люди, рожденные и воспитанные в Российской империи. Это не могло не оказать влияния на настроения и идеологию сражающейся страны.

Возможно, именно с этим процессом связано обращение советской идеологии к идеям защиты Отечества, русскому патриотизму, национальной исторической традиции. Само название войны — Великая Отечественная — для людей начала 40-х годов было отсылкой к Первой мировой вой­не, которая в Российской империи именовалась Второй Отечественной.

Объявленная мобилизация встретилась с определенными трудностями. Помимо большого притока добровольцев, многие из которых не состояли даже на военном учете, имели место и обратные явления — уклонение от мобилизации и дезертирство мобилизованных. Только в период с начала вой­ны до конца 1941 года органы НКВД задержали свыше 710 тыс. дезертиров и более 71 тыс. уклонистов*.

Причинами отказа от военной служ­бы были как социальные, так и политические. В появившихся в последние годы в печати неподцензурных мемуарах участников войны отразился сложный спектр настроений, с которыми советское общество встретило войну. Кавалер трех боевых орденов, офицер-танкист Арсентий Родькин вспоминал: «Честно говоря, воевать мне не хотелось, и если бы можно было не воевать, я бы не воевал, потому что не в моих интересах было защищать эту советскую власть.

Что ты удивляешься? Думаешь, что все “ура-ура” кричали?

В 1941 году моего дядю арестовали. В училище я узнаю, что он погиб где-то на Севере. Мне так обидно стало.

Я даже бежать из училища хотел, но потом решил, что кремлевские негодяи приходят и уходят, а Родина все же остается. Меня сильно задевало, что какая-то там немчура дошла до Волги. Как это так?! Надо, как говорится, дать им по рогам.

Так что я на фронте Родину защищал, а не советскую власть»[7].

После призыва военнообязанных изменился и возрастной состав армии. На смену молодежи в возрасте 18–22 лет пришли люди в возрасте от 30 до 40. К сожалению, у нас нет в настоящее время сведений о среднем возрасте военнослужащих советской армии в годы войны. Некоторые предположения можно построить на основании статистики потерь.

В расчетах комиссии С.Кривошеева указано следующее распределение:

 

20 лет и моложе — 1560,3 тыс. чел. (18%);

21–25 лет — 1907,0 тыс. чел. (22%);

26–30 лет — 1517,0 тыс. чел. (17,5%);

31–35 лет — 1430,3 тыс. чел. (16,5%);

36–40 лет — 1040,2 тыс. чел. (12%);

41–45 лет — 693,5 тыс. чел. (8%);

46–50 лет — 433,4 тыс. чел. (5%);

51 год и старше — 86,7 тыс. чел. (1%).

 

Таким образом, на советские возраста (до 26 лет) приходится 40% потерь, а больше половины (60%) — на поколения, рожденные и воспитанные в Российской империи. Необходимо также учитывать, что значительная часть потерь молодежи приходится на 1941 год, когда была разгромлена кадровая Красная армия, основу личного состава которой составляли призывники 1920–1921 годов рождения.

Изменение возрастного состава РККА сказалось и на настроениях армии. Если предвоенная Красная армия всячески подчеркивала отсутствие преемственности с дореволюционной русской армией, то в годы войны обращение к опыту прошлого пошло буквально явочным порядком.

Герой романа К.М. Симонова генерал Серпилин (сам бывший унтер-офицер русской армии) обращает внимание на этот момент:

«— Никак нет, товарищ генерал, — сказал солдат.

“Черт его знает, — подумал Серпи­лин, — не вводили мы этого «никак нет» и не культивировали; само собой, незаметно из старой армии переползло и возродилось, и все чаще приходится его слышать... Парень молодой, не с собой его принес, здесь приобрел”».

Явочным порядком в армии возродились понятия «офицер», «офицерство». Если до войны официальным названием комсостава РККА было «красный командир», то начиная с 1941 года в документах все чаще появляется слово «офицер», официально закрепленное в армии с 1944 года.

В этом же контексте можно рассматривать и реформу обмундирования советской армии, включавшую в себя возвращение близкой к дореволюционной системе знаков различия в форме погон. Если до войны погоны сами по себе являлись символами контрреволюции, то теперь они заняли свое привычное место на плечах русских солдат и офицеров.

Приход старших поколений способствовал и повышению стойкости войск с учетом психологического и мировоззренческого факторов. Важной частью подготовки солдата к войне и к бою является подготовка его к возможной смерти. В армии Российской империи мотив возможной и почетной смерти в бою рассматривался в религиозном контексте как смерть за веру православную, царя и Отечество, как уподобление в смерти Христу.

Основной принцип отношения к смерти четко выражен в солдатской песне середины XIX века — «Жизни тот один достоин, кто на смерть всегда готов». Смерть в бою считалась вероятной, более того — практически неизбежной. Солдат царской армии шел в бой умирать:

«Мы смело на врага за русского царя на смерть пойдем вперед, своей жизни не щадя» (песня Павловского юнкерского училища);

«За царя и за Россию мы готовы умирать» (солдатская песня);

«Марш вперед! Смерть нас ждет! Наливайте чары...» (песня Александрийского гусарского полка);

«Под ним умрет драгун беспечный, сложивший голову в бою» (песня 12-го Стародубовского драгунского полка);

«Коль убьют на бранном поле, так со славой погребут, а без славы да неволей все когда-нибудь помрут» (песня лейб-гвардии конно-гренадерского полка).

Такие песни приучали солдат к мысли о возможности смерти в бою, учили не бояться смерти, готовили к ней. В основе этой подготовки было православное учение о смерти и загробном мире. Воин русской армии воевал за веру, царя и Отечество, и смерть в бою рассматривалась не только как воинский, но и как религиозный подвиг.

Советское атеистическое мировоззрение всячески избегало темы смерти. В советских песнях погибали враги («летели наземь самураи», «несем победу родине и смерть ее врагам»), а герой неизменно оставался жив. Более того, когда в 1941 году поэт Алексей Сурков сочинил свою знаменитую «Землянку» («Бьется в тесной печурке огонь...»), песня вызвала критику политических органов армии, а в 1942 году была даже запрещена к исполнению, так как в строчках «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага» был усмотрен «упаднический момент». Поэт получил письмо от фронтовиков, возмущенных подобным запретом: «Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи и английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти».

Советская молодежь, воспитанная в атеистическом духе, была оставлена идеологией один на один с неизбежным страхом смерти в бою, что тоже увеличивало потери. Пример того, как страх смерти овладевает душой человека и обрекает его на панику и гибель, мы находим в книге писателя-фронтовика Бориса Васильева «А зори здесь тихие...»:

«А Галя уж и не помнила об этом свинце. Другое стояло перед глазами: серое, заострившееся лицо Сони, полузакрытые, мертвые глаза ее и затвердевшая от крови гимнастерка. И... две дырочки на груди. Узкие, как лезвие. Она не думала ни о Соне, ни о смерти, — она физически, до дурноты ощущала проникающий в ткани нож, слышала хруст разорванной плоти, чувствовала тяжелый запах крови. Она всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном, и сейчас хотела бы забыть это, вычеркнуть — и не могла. И это рождало тупой, чугунный ужас, и она шла под гнетом этого ужаса, ничего уже не соображая.

Федот Евграфыч об этом, конечно, не знал. Не знал, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями сейчас взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив...»

Таким образом, оставленный Российской империей демографический потенциал дал советскому руководству те самые людские ресурсы, которые позволили выдержать удар агрессора, заново создать армию, выстоять и победить. И когда мы говорим о солдатах-победителях 1945 года, мы должны помнить, что большинство из них родилось и получило воспитание во времена Российской империи.

Указание на этот факт никоим образом не умаляет подвига более молодых поколений, рожденных и воспитанных в СССР. В годы Великой Отечественной войны с врагом сражалось все население страны. Все внесли свой вклад в Победу. И важную роль в ней сыграло наследство старой России. Человеческий потенциал — самая ценная часть этого наследия.



[1] Ульянова Г.Н. Здравоохранение и медицина // Россия в начале ХХ века: Исследования. М., 2002. С. 635.

[2] Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил / Под ред. Г.Ф. Кривошеевой, В.М. Андроникова, П.Д. Бурикова, В.В. Гуркина, А.И. Круглова, Е.И. Родионова, М.В. Филимошина. М.: Олма-Пресс, 2001.

[3]  1941 год: Уроки и выводы. М.: Воен­издат, 1992.

[4] Комал Ф.Б. Военные кадры накануне войны // ВИЖ. 1990. № 2.

[5] ЦАМО. Ф. 32. Оп. 920 265. Д. 3. Л. 186. Подлинник (Документ опубликован в Интернете Г.Пернавским.)

[6] Из выступления генерал-лейтенанта И.Н. Музыченко на совещании высшего командного состава РККА в декабре 1940 года. Текст опубликован на сайте «Военная литература» http://militera.lib.ru/docs/da/sov-new-1940/11.html

[7]  Драбкин А. Я дрался на Т-34. М.: Яуза, 2005. С. 241.

Автор: Admin

Автор: Александр Азизович Музафаров — директор Центра информационных и социологических программ Фонда исторической перспективы.

В
опрос о роли, которую сыграло наследство Российской империи в Великой Отечественной войне, тесно связан с общим подходом к рассмот­рению событий 1941–1945 годов и их месту в истории Отечества. Для советской историографии было характерно рассматривать Великую Отечественную войну как часть исключительно советского периода истории и анализ предшествующих войне процессов начинать с 1917–1918 годов. По мнению советских историков, решающую роль в Победе сыграли коммунистическая идеология, построенная на ее основе социальная система советского общества и руководящая роль коммунистической партии.

Если рассматривать историю Великой Отечественной войны в контексте всей русской истории, то необходимо, с одной стороны, расширить временные рамки проблемы, а с другой — объективно рассмотреть роль коммунистической идеологии и советской соци­ально-политической системы.

Очевидно, что подробный анализ событий 1941–1945 годов не возможен без рассмотрения не только советского периода, но и эпохи царствования государя императора Николая II, так как именно в это время имеют свое начало многие процессы и явления, сохранившие свое значение и после 1917 года. Будет уместно поставить вопрос о роли, которую сыграло наследие Российской империи в годы Великой Отечественной войны.

В исследованиях, посвященных истории советской военной промышленности, боевой техники, систем вооружения и т.д., отмечается значение технологического, интеллектуального и материального наследства старой России. Достаточно вспомнить, что основным стрелковым оружием пехотинца РККА была трехлинейная винтовка образца 1891 года, а наиболее широко распространенным станковым пулеметом был пулемет «максим» образца 1910 года.

В то же время вопрос о людском потенциале — главном наследстве Рос­сийской империи — в нашей историографии изучен еще недостаточно. Целью данной работы является обозначение проблемы как темы для будущих более подробных исследований.


Демографическое наследство империи

Многие исследователи отмечают, что одним из важных факторов, обеспечивших выживание и победу советского государства, являлись огромные людские ресурсы, позволившие компенсировать как потери начального периода войны, так и многие недостатки советской военной машины. Этот демографический потенциал появился не сам по себе, а в результате целенаправленной деятельности правительства Российской империи в царствование императора Николая II.

За это время численность населения страны выросла с 129 млн человек в 1897 году до 179 млн человек в 1915 году. Ни в один другой период отечественной истории таких темпов прироста населения России достичь не удалось. Этот рост населения был вызван не только объективными соци­ально-экономическими условиями, но и в первую очередь целенаправленной политикой правительства империи в сфере здравоохранения.

В конце XIX века ситуация в сфере здравоохранения и медицины в России была крайне неблагополучной: социальные изменения, повлекшие за собой изменения традиционного уклада жизни, перемещение больших масс людей — все это привело к росту заболеваний и повышению смертности. По уровню смертности и средней продолжительности жизни Россия занимала одно из последних мест в Европе (главным образом, за счет чрезвычайно высокой детской смертности). В 1889 году на всю огромную империю приходилось лишь 13 тыс. дипломированных врачей. Такое положение не могло, конечно, устраивать ни власти, ни общество.

Правительство принимает меры по исправлению ситуации: с 1901 по 1913 год бюджетные расходы на медицинскую часть возросли с 43,9 млн руб. до 145,1 млн руб., то есть в 3,3 раза. Число врачей в империи выросло к 1915 году до 33,1 тыс., что вывело нашу страну по этому показателю на второе место в Европе и третье место в мире.

Качество подготовки русских врачей было высоким. В ходе русско-японской войны 1904–1905 годов относительные потери русской армии умершими от ран и заболеваний в госпиталях были примерно в 2 раза ниже, чем у противника.

С 1901 по 1913 год количество мест в больницах увеличилось почти в 1,7 раза (с 136,5 тыс. до 227,9 тыс., включая психиатрические больницы и родильные приюты), а число пациентов, воспользовавшихся помощью в этих больницах, за тот же период возросло в 2,1 раза. Если в 1903 году в стране насчитывалось 3765 аптек, то к 1913 году их число возросло до 6 тыс. и 12 тыс. фармацевтов.

Важно отметить, что составной частью создания системы здравоохранения была ее доступность для населения. Медицинская помощь во всех государственных и земских медучреж­дениях по месту жительства была бесплатной. В сельских, земских и муниципальных лечебницах лекарства обратившимся за помощью выдавались бесплатно.

Как отмечает современный историк, «в результате бесплатное медицинское обслуживание постепенно становилось доступным для самых различных слоев населения страны. Это наглядно показывает медицинская статистика. В 1901 году в России медицинскую помощь получили 49 млн человек, в 1904-м — 57 млн, в 1907-м — 69 млн и в 1913 году — 98 млн человек, то есть две трети всего населения. При этом примерно 90% больных обращались в общественные лечебницы и только 7% к частнопрактикующим врачам»[1].

Конечно, в здравоохранении страны оставались весьма существенные проблемы, и, несмотря на приведенные выше цифры, подданные Российской империи в массе своей были обеспечены медицинской помощью хуже, чем жители Германии, Англии или Франции. Но это не может умалить в наших глазах заслуг Николая II и его правительства в деле формирования национальной системы здравоохранения. Именно при нем в России появилось то, что вошло сейчас в привычку: родильные дома и станции скорой помощи, женские консультации и молочные кухни, участковые врачи и больничные листы... В сущности, современная система здравоохранения в России построена на фундаменте, заложенном в начале ХХ века.


Военно-мобилизационный аспект

Разумная демографическая политика дала в распоряжение властей Российской империи огромный во­енно-мобилизационный потенциал, ставший основой русской военной силы. Недаром в начале ХХ века русскую армию сравнивали по мощи с паровым катком.

В ходе войн начала ХХ века русское командование достаточно разумно тратило вверенные ему человеческие ресурсы. Хотя новый характер боевых действий, проблемы с техническим оснащением и вооружением армии привели к высоким потерям, они были заметно меньше, чем в армиях противников и союзников России.

Так, например, даже в ходе проигранной русско-японской войны 1904–1905 годов русские потери оказались почти в два раза ниже, чем у победившего противника:

 

Потери сторон в Русско-японской войне 1904–1905 годов[2]

Армия                        Всего убито, умерло
                                      от ран, болезней 
                                      и скоропостижно,
                                      тыс. чел.

Русская                      44 441

Японская                   86 004

 

Именно высокие потери, понесенные японской армией, вынудили правительство Микадо первым поставить вопрос о заключении мира и подписать мирный договор на весьма умеренных условиях. Более того, подписание мира вызвало волнения в Японии, так как японскому обществу он показался несоразмерным с затратами и успехами своей страны в войне.

Генерал Н.Н. Головин в своем капитальном исследовании «Военные усилия России в Первой мировой войне» приводит следующие статистические данные, сравнивая русские потери с потерями союзной России Франции и ее главного противника — Германии (табл.).

В результате, несмотря на большие демографические потери Гражданской войны и красного террора, к началу Второй мировой войны мобилизационный потенциал населения нашей страны по-прежнему превосходил такой у ее основных противников.


Командные кадры

В конце XIX века в Российской империи была создана система профессиональных военных кадров, включавшая в себя начальное, среднее и высшее военное образование, подготовку офицеров запаса (через систему вольноопределяющихся), унтер-офи­церских кадров (через полковые школы и учебные команды). Качество русского военного образования оценивалось весьма высоко. Генерал А.И. Деникин отмечал в своих мемуарах: «Путем постепенных реформ перед Первой мировой войной в 1911 году все училища стали “военными”, и русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского».

Ключевую роль в управлении вой­сками играли офицеры, получившие образование в Академии генерального штаба. По оценкам генерала Деникина, они составляли 25% полковых командиров, 68–77% начальников пехотных и кавалерийских дивизий, 62% корпусных командиров.

С началом Первой мировой войны была развернута система ускоренной подготовки офицерских кадров, включавшая в себя как ускоренное обучение в военных училищах, так и подготовку офицеров нижнего уровня в упрощенных учебных заведениях — школах прапорщиков. В 1915 году в военные училища были направлены мобилизованные студенты гражданских высших учебных заведений, что позволило сохранить высокий общеобразовательный уровень офицерства.

Эта система доказала свою эффективность, сохранив до некоторой степени в условиях мировой войны должный уровень профессиональной подготовки и корпоративные традиции офицерства.

К концу 1917 года в рядах русской армии насчитывалось 276 тыс. офицеров и генералов. В ходе Гражданской войны большевики теми или иными способами мобилизовали в Красную армию более 70 тыс. офицеров, составивших основу ее командных кадров. К 1921 году в рядах РККА служило более 50 тыс. бывших офицеров, составивших почти 40% от всех командных кадров. Также через военные структуры советской власти прошло около 14 тыс. бывших белых офицеров, включая как бывших офицеров Российской императорской армии, так и тех, кто получил офицерский чин уже в рядах белых войск.

Если учесть офицеров белых и национальных армий, оставшихся после Гражданской войны в СССР, а также некоторую часть офицеров, не служившую в годы Гражданской войны ни у красных, ни у белых, то можно обоснованно предположить: на территории советской России осталось около 100 тыс. бывших офицеров.

Однако советское правительство, руководствуясь идеологическими соображениями, не только не востребовало полностью этот ресурс для подготовки вооруженных сил, но, напротив, приняло меры по сокращению его использования.

В 20-х годах ХХ столетия из РККА были уволены подавляющее большинство бывших офицеров Российской императорской армии. Увольнения шли как в рамках сокращения армии после Гражданской войны, так и в рамках чистки командного состава. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что бывшие офицеры были наиболее квалифицированными в военном отношении командирами новой армии, но они же вызывали и наиболее негативное отношение у советских руководителей.

«В РККА преимущественно в высших учреждениях на службе состоит значительное количество бывшего кадрового офицерства. Эта категория военспецов является по своему бывшему и социальному положению наиболее чуждой советской власти... Все они ждут падения советской власти», — цитирует документ НКВД тех лет современный историк*.

На рубеже 20–30-х годов в ходе так называемого дела «Весна» из армии было вычищено более трех тысяч бывших офицеров, значительная часть из них была арестована и расстреляна.

Увольнение бывших офицеров в запас после окончания Гражданской войны осуществлялось так, чтобы фактически исключить возможность призыва их обратно на военную службу. Это достигалось особыми формами военного учета, в результате которых бывшие офицеры подлежали мобилизации лишь в последнюю очередь и направлялись в этом случае в тыловые и вспомогательные войска.

При этом в системе учета военно­обязанных в Советском Союзе отсутствовало упоминание о службе резервиста в старой русской армии. Поэтому даже те офицеры, которые числились на военном учете, числились там без учета своего чина и в случае мобилизации подлежали призыву в качестве рядовых. Это распространялось и на бывших офицеров, уволенных в запас из РККА после окончания Гражданской войны, так как их увольнение произошло до введения в Красной армии персональных воинских званий в 1935 году (впрочем, то же относилось и к собственно красным командирам).

Таким образом, к концу 30-х годов на службе в РККА оставалось от 450 до 600 бывших офицеров русской императорской армии. Военный потенциал русского офицерского корпуса не был востребован советским руководством в ходе собственного военного строительства.

Это выглядит особенно парадоксальным, если учесть, что одной из главных проблем советских вооруженных сил накануне Великой Отечественной войны был недостаток как количественных, так и качественных командных кадров.

Как отмечают современные исследователи, «негативное влияние на уровень боеспособности стрелковых соединений и частей оказывало отсутствие опытных командных кадров, способных организовать боевую подготовку в соответствии с современными требованиями. На должностях командиров подразделений, частей и соединений оказались молодые офицеры с недостаточным опытом практической работы, а в некоторых случаях — просто слабо подготовлен­ные»[3].

На 1 января 1941 года списочная численность командно-начальствую­щего состава армии и флота составляла 579 581 человек, из которых проходили службу: в сухопутных войсках — 426 942, в военно-воздушных силах — 113 086, в военно-морском флоте — 39 553 человека, из них 7,1% имели высшее, 55,9% — среднее, 24,6% — ускоренное военное образование и 12,4% вообще не имели военного образования[4].

Примечательно, что в ходе боев Великой Отечественной войны оставшиеся в кадрах РККА бывшие офицеры русской армии сыграли большую, если не сказать выдающуюся роль, совершенно несопоставимую с их ничтожным количеством. Достаточно сказать, что на заключительном этапе войны из десяти командующих фронтами четверо были бывшими офицерами (штабс-капитаны Ф.И. Толбухин и А.М. Василевский, подпоручики Л.А. Говоров и И.Х. Баграмян), генеральный штаб возглавлял бывший поручик А.И. Антонов. Из оставшихся командующих фронтами пятеро были бывшими унтер-офицерами русской армии, и лишь один К.А. Мерецков не служил в ней вовсе.

Можно только предположить, как была бы устроена советская армия и как она воевала, если бы военный потенциал русского офицерского корпуса был бы использован для военного строительства и командования вооруженными силами.


Поколения, рожденные в империи

Всеобщая воинская повинность была восстановлена в СССР только 1 сентября 1939 года, до этого момента защита социалистического отечества считалась почетной обязанностью трудящихся, но всех граждан СССР. Пониженные в правах представители элитных сословий Российской империи, а также приравненные к ним, до этой даты не подлежали призыву на военную службу и не проходили какой-либо военной подготовки. К непризывным категориям относились лишенцы, кулаки, подкулачники (то есть значительная часть крестьянства), казачество (до 1936 года) и т.д. Многие из этих людей даже не состояли на военном учете, что в значительной степени затруднило призыв в армию в момент начала войны.

Как известно, война началась для Советского Союза с серии тяжелых поражений, в результате которых бы­ли не только потеряны значительные территории, но и фактически прекратила свое существование довоенная советская армия. Особенно трагическим обстоятельством стало то, что наибольшие потери армия понесла не убитыми и ранеными, а плен­ными. По данным комиссии С.В. Кри­вошеева, за III квартал 1941 года РККА безвозвратно потеряла 2 067 801 человека, что составило 75,34% от общей численности вступивших в бой войск, причем большую часть этих потерь наша армии понесла пленными. Всего за 1941 год в плен попало 2 335 482 бойца и командиров РККА, что составляет более половины от числа военнопленных за все годы войны, и большая часть из этих людей попала в плен в первые недели войны.

Столь большие потери пленными не могут быть объяснены исключительно военными причинами. Необходимо также учитывать социальные проблемы советского общества и главную из них — процесс трансформации общества под влиянием коммунистической идеологии в общество нового типа. В результате к 1941 году можно выделить следующие категории в составе общества:

— новое советское общество (в основном молодежь, те, кто был воспитан в советской системе ценностей или разделял ее);

— старое традиционное русское общество (считавшее советскую власть не своей, сохранившее традиционные ценности, включая православную веру и отношение к Отечеству);

— «болото» (те, кто утратил старые ценности, но не приобрел новые).

Эти группы были неравномерно представлены в вооруженных силах. Представители нового советского общества целенаправленно отбирались в элитные войска РККА — авиацию, механизированные части, войска НКВД, конницу. Кадры для них проходили особый отбор, причем не только традиционный медицинский или образовательный, но и идеологический. В качестве примера критериев такого отбора можно привести отрывок из приказа ГЛАВПУРа РККА по отбору военнослужащих для комплектования танковых экипажей:

«1. В экипаж отбирать военно­слу­жащих, беспредельно преданных нашей Родине, большевистской партии и Советскому правительству, бес­страш­ных, решительных, обладающих железным характером, способных на подвиги и самопожертвования людей, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не сдадут танк врагу.

2. В экипажи отбирать преимущественно из рабочих промышленности, транспорта и сельского хозяйства, а также студентов индустриальных вузов и техникумов. Подбирать людей, хорошо владеющих русским языком (русских, украинцев, белорусов).

3. Экипаж должен состоять из коммунистов, комсомольцев и непартийных большевиков, воспитанных в духе ненависти к врагу и непреклонной воле к победе»[5].

Все, кто не проходил такой отбор, отправлялись на комплектование пехоты: «Получается то, что к этой тяжелой службе в пехоте приходит молодежь нашей страны после отсева от комплектования авиации, артиллерии, танковых частей, конницы, инженерных частей, частей местной охраны и т.д. В результате — слабый, малорослый боец»[6], — констатировал в декабре 1940 года генерал Музыченко на совещании высшего командного состава РККА.

Несмотря на новый закон о воинской обязанности, представители неблагонадежных слоев общества концентрировались в основном во вспомогательных частях и структурах.

Все это привело к тому, что роковым летом 1941 года одни части дрались пусть неумело, но героически, другие же, при первых столкновениях с врагом, обращались в бегство. В архивах сохранились сведения не только о случаях массовой паники, но и о бегстве с фронта целых соединений РККА (199-я с.д. и 70-й с.к.).

Согласно Указу Верховного Совета СССР о мобилизации, призыву в армию подлежали военнообязанные 1905–1918 годов рождения, то есть с самого начала проходил массовый призыв в армию людей, рожденных и воспитанных до революции. Постепенно доля дореволюционных возрастов в призывных контингентах возрастала. Призыву подлежали военнообязанные вплоть до 1890 года рождения, и есть сведения о призыве более старших возрастов, вплоть до 1885 года.

Таким образом, начиная с 1941 года меняется социальный состав советской армии. На смену советским поколениям, воспитанным в советском духе, пришли люди, рожденные и воспитанные в Российской империи. Это не могло не оказать влияния на настроения и идеологию сражающейся страны.

Возможно, именно с этим процессом связано обращение советской идеологии к идеям защиты Отечества, русскому патриотизму, национальной исторической традиции. Само название войны — Великая Отечественная — для людей начала 40-х годов было отсылкой к Первой мировой вой­не, которая в Российской империи именовалась Второй Отечественной.

Объявленная мобилизация встретилась с определенными трудностями. Помимо большого притока добровольцев, многие из которых не состояли даже на военном учете, имели место и обратные явления — уклонение от мобилизации и дезертирство мобилизованных. Только в период с начала вой­ны до конца 1941 года органы НКВД задержали свыше 710 тыс. дезертиров и более 71 тыс. уклонистов*.

Причинами отказа от военной служ­бы были как социальные, так и политические. В появившихся в последние годы в печати неподцензурных мемуарах участников войны отразился сложный спектр настроений, с которыми советское общество встретило войну. Кавалер трех боевых орденов, офицер-танкист Арсентий Родькин вспоминал: «Честно говоря, воевать мне не хотелось, и если бы можно было не воевать, я бы не воевал, потому что не в моих интересах было защищать эту советскую власть.

Что ты удивляешься? Думаешь, что все “ура-ура” кричали?

В 1941 году моего дядю арестовали. В училище я узнаю, что он погиб где-то на Севере. Мне так обидно стало.

Я даже бежать из училища хотел, но потом решил, что кремлевские негодяи приходят и уходят, а Родина все же остается. Меня сильно задевало, что какая-то там немчура дошла до Волги. Как это так?! Надо, как говорится, дать им по рогам.

Так что я на фронте Родину защищал, а не советскую власть»[7].

После призыва военнообязанных изменился и возрастной состав армии. На смену молодежи в возрасте 18–22 лет пришли люди в возрасте от 30 до 40. К сожалению, у нас нет в настоящее время сведений о среднем возрасте военнослужащих советской армии в годы войны. Некоторые предположения можно построить на основании статистики потерь.

В расчетах комиссии С.Кривошеева указано следующее распределение:

 

20 лет и моложе — 1560,3 тыс. чел. (18%);

21–25 лет — 1907,0 тыс. чел. (22%);

26–30 лет — 1517,0 тыс. чел. (17,5%);

31–35 лет — 1430,3 тыс. чел. (16,5%);

36–40 лет — 1040,2 тыс. чел. (12%);

41–45 лет — 693,5 тыс. чел. (8%);

46–50 лет — 433,4 тыс. чел. (5%);

51 год и старше — 86,7 тыс. чел. (1%).

 

Таким образом, на советские возраста (до 26 лет) приходится 40% потерь, а больше половины (60%) — на поколения, рожденные и воспитанные в Российской империи. Необходимо также учитывать, что значительная часть потерь молодежи приходится на 1941 год, когда была разгромлена кадровая Красная армия, основу личного состава которой составляли призывники 1920–1921 годов рождения.

Изменение возрастного состава РККА сказалось и на настроениях армии. Если предвоенная Красная армия всячески подчеркивала отсутствие преемственности с дореволюционной русской армией, то в годы войны обращение к опыту прошлого пошло буквально явочным порядком.

Герой романа К.М. Симонова генерал Серпилин (сам бывший унтер-офицер русской армии) обращает внимание на этот момент:

«— Никак нет, товарищ генерал, — сказал солдат.

“Черт его знает, — подумал Серпи­лин, — не вводили мы этого «никак нет» и не культивировали; само собой, незаметно из старой армии переползло и возродилось, и все чаще приходится его слышать... Парень молодой, не с собой его принес, здесь приобрел”».

Явочным порядком в армии возродились понятия «офицер», «офицерство». Если до войны официальным названием комсостава РККА было «красный командир», то начиная с 1941 года в документах все чаще появляется слово «офицер», официально закрепленное в армии с 1944 года.

В этом же контексте можно рассматривать и реформу обмундирования советской армии, включавшую в себя возвращение близкой к дореволюционной системе знаков различия в форме погон. Если до войны погоны сами по себе являлись символами контрреволюции, то теперь они заняли свое привычное место на плечах русских солдат и офицеров.

Приход старших поколений способствовал и повышению стойкости войск с учетом психологического и мировоззренческого факторов. Важной частью подготовки солдата к войне и к бою является подготовка его к возможной смерти. В армии Российской империи мотив возможной и почетной смерти в бою рассматривался в религиозном контексте как смерть за веру православную, царя и Отечество, как уподобление в смерти Христу.

Основной принцип отношения к смерти четко выражен в солдатской песне середины XIX века — «Жизни тот один достоин, кто на смерть всегда готов». Смерть в бою считалась вероятной, более того — практически неизбежной. Солдат царской армии шел в бой умирать:

«Мы смело на врага за русского царя на смерть пойдем вперед, своей жизни не щадя» (песня Павловского юнкерского училища);

«За царя и за Россию мы готовы умирать» (солдатская песня);

«Марш вперед! Смерть нас ждет! Наливайте чары...» (песня Александрийского гусарского полка);

«Под ним умрет драгун беспечный, сложивший голову в бою» (песня 12-го Стародубовского драгунского полка);

«Коль убьют на бранном поле, так со славой погребут, а без славы да неволей все когда-нибудь помрут» (песня лейб-гвардии конно-гренадерского полка).

Такие песни приучали солдат к мысли о возможности смерти в бою, учили не бояться смерти, готовили к ней. В основе этой подготовки было православное учение о смерти и загробном мире. Воин русской армии воевал за веру, царя и Отечество, и смерть в бою рассматривалась не только как воинский, но и как религиозный подвиг.

Советское атеистическое мировоззрение всячески избегало темы смерти. В советских песнях погибали враги («летели наземь самураи», «несем победу родине и смерть ее врагам»), а герой неизменно оставался жив. Более того, когда в 1941 году поэт Алексей Сурков сочинил свою знаменитую «Землянку» («Бьется в тесной печурке огонь...»), песня вызвала критику политических органов армии, а в 1942 году была даже запрещена к исполнению, так как в строчках «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага» был усмотрен «упаднический момент». Поэт получил письмо от фронтовиков, возмущенных подобным запретом: «Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи и английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти».

Советская молодежь, воспитанная в атеистическом духе, была оставлена идеологией один на один с неизбежным страхом смерти в бою, что тоже увеличивало потери. Пример того, как страх смерти овладевает душой человека и обрекает его на панику и гибель, мы находим в книге писателя-фронтовика Бориса Васильева «А зори здесь тихие...»:

«А Галя уж и не помнила об этом свинце. Другое стояло перед глазами: серое, заострившееся лицо Сони, полузакрытые, мертвые глаза ее и затвердевшая от крови гимнастерка. И... две дырочки на груди. Узкие, как лезвие. Она не думала ни о Соне, ни о смерти, — она физически, до дурноты ощущала проникающий в ткани нож, слышала хруст разорванной плоти, чувствовала тяжелый запах крови. Она всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном, и сейчас хотела бы забыть это, вычеркнуть — и не могла. И это рождало тупой, чугунный ужас, и она шла под гнетом этого ужаса, ничего уже не соображая.

Федот Евграфыч об этом, конечно, не знал. Не знал, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями сейчас взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив...»

Таким образом, оставленный Российской империей демографический потенциал дал советскому руководству те самые людские ресурсы, которые позволили выдержать удар агрессора, заново создать армию, выстоять и победить. И когда мы говорим о солдатах-победителях 1945 года, мы должны помнить, что большинство из них родилось и получило воспитание во времена Российской империи.

Указание на этот факт никоим образом не умаляет подвига более молодых поколений, рожденных и воспитанных в СССР. В годы Великой Отечественной войны с врагом сражалось все население страны. Все внесли свой вклад в Победу. И важную роль в ней сыграло наследство старой России. Человеческий потенциал — самая ценная часть этого наследия.



[1] Ульянова Г.Н. Здравоохранение и медицина // Россия в начале ХХ века: Исследования. М., 2002. С. 635.

[2] Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил / Под ред. Г.Ф. Кривошеевой, В.М. Андроникова, П.Д. Бурикова, В.В. Гуркина, А.И. Круглова, Е.И. Родионова, М.В. Филимошина. М.: Олма-Пресс, 2001.

[3]  1941 год: Уроки и выводы. М.: Воен­издат, 1992.

[4] Комал Ф.Б. Военные кадры накануне войны // ВИЖ. 1990. № 2.

[5] ЦАМО. Ф. 32. Оп. 920 265. Д. 3. Л. 186. Подлинник (Документ опубликован в Интернете Г.Пернавским.)

[6] Из выступления генерал-лейтенанта И.Н. Музыченко на совещании высшего командного состава РККА в декабре 1940 года. Текст опубликован на сайте «Военная литература» http://militera.lib.ru/docs/da/sov-new-1940/11.html

[7]  Драбкин А. Я дрался на Т-34. М.: Яуза, 2005. С. 241.

Автор: Admin

Автор: Александр Азизович Музафаров — директор Центра информационных и социологических программ Фонда исторической перспективы.

В
опрос о роли, которую сыграло наследство Российской империи в Великой Отечественной войне, тесно связан с общим подходом к рассмот­рению событий 1941–1945 годов и их месту в истории Отечества. Для советской историографии было характерно рассматривать Великую Отечественную войну как часть исключительно советского периода истории и анализ предшествующих войне процессов начинать с 1917–1918 годов. По мнению советских историков, решающую роль в Победе сыграли коммунистическая идеология, построенная на ее основе социальная система советского общества и руководящая роль коммунистической партии.

Если рассматривать историю Великой Отечественной войны в контексте всей русской истории, то необходимо, с одной стороны, расширить временные рамки проблемы, а с другой — объективно рассмотреть роль коммунистической идеологии и советской соци­ально-политической системы.

Очевидно, что подробный анализ событий 1941–1945 годов не возможен без рассмотрения не только советского периода, но и эпохи царствования государя императора Николая II, так как именно в это время имеют свое начало многие процессы и явления, сохранившие свое значение и после 1917 года. Будет уместно поставить вопрос о роли, которую сыграло наследие Российской империи в годы Великой Отечественной войны.

В исследованиях, посвященных истории советской военной промышленности, боевой техники, систем вооружения и т.д., отмечается значение технологического, интеллектуального и материального наследства старой России. Достаточно вспомнить, что основным стрелковым оружием пехотинца РККА была трехлинейная винтовка образца 1891 года, а наиболее широко распространенным станковым пулеметом был пулемет «максим» образца 1910 года.

В то же время вопрос о людском потенциале — главном наследстве Рос­сийской империи — в нашей историографии изучен еще недостаточно. Целью данной работы является обозначение проблемы как темы для будущих более подробных исследований.


Демографическое наследство империи

Многие исследователи отмечают, что одним из важных факторов, обеспечивших выживание и победу советского государства, являлись огромные людские ресурсы, позволившие компенсировать как потери начального периода войны, так и многие недостатки советской военной машины. Этот демографический потенциал появился не сам по себе, а в результате целенаправленной деятельности правительства Российской империи в царствование императора Николая II.

За это время численность населения страны выросла с 129 млн человек в 1897 году до 179 млн человек в 1915 году. Ни в один другой период отечественной истории таких темпов прироста населения России достичь не удалось. Этот рост населения был вызван не только объективными соци­ально-экономическими условиями, но и в первую очередь целенаправленной политикой правительства империи в сфере здравоохранения.

В конце XIX века ситуация в сфере здравоохранения и медицины в России была крайне неблагополучной: социальные изменения, повлекшие за собой изменения традиционного уклада жизни, перемещение больших масс людей — все это привело к росту заболеваний и повышению смертности. По уровню смертности и средней продолжительности жизни Россия занимала одно из последних мест в Европе (главным образом, за счет чрезвычайно высокой детской смертности). В 1889 году на всю огромную империю приходилось лишь 13 тыс. дипломированных врачей. Такое положение не могло, конечно, устраивать ни власти, ни общество.

Правительство принимает меры по исправлению ситуации: с 1901 по 1913 год бюджетные расходы на медицинскую часть возросли с 43,9 млн руб. до 145,1 млн руб., то есть в 3,3 раза. Число врачей в империи выросло к 1915 году до 33,1 тыс., что вывело нашу страну по этому показателю на второе место в Европе и третье место в мире.

Качество подготовки русских врачей было высоким. В ходе русско-японской войны 1904–1905 годов относительные потери русской армии умершими от ран и заболеваний в госпиталях были примерно в 2 раза ниже, чем у противника.

С 1901 по 1913 год количество мест в больницах увеличилось почти в 1,7 раза (с 136,5 тыс. до 227,9 тыс., включая психиатрические больницы и родильные приюты), а число пациентов, воспользовавшихся помощью в этих больницах, за тот же период возросло в 2,1 раза. Если в 1903 году в стране насчитывалось 3765 аптек, то к 1913 году их число возросло до 6 тыс. и 12 тыс. фармацевтов.

Важно отметить, что составной частью создания системы здравоохранения была ее доступность для населения. Медицинская помощь во всех государственных и земских медучреж­дениях по месту жительства была бесплатной. В сельских, земских и муниципальных лечебницах лекарства обратившимся за помощью выдавались бесплатно.

Как отмечает современный историк, «в результате бесплатное медицинское обслуживание постепенно становилось доступным для самых различных слоев населения страны. Это наглядно показывает медицинская статистика. В 1901 году в России медицинскую помощь получили 49 млн человек, в 1904-м — 57 млн, в 1907-м — 69 млн и в 1913 году — 98 млн человек, то есть две трети всего населения. При этом примерно 90% больных обращались в общественные лечебницы и только 7% к частнопрактикующим врачам»[1].

Конечно, в здравоохранении страны оставались весьма существенные проблемы, и, несмотря на приведенные выше цифры, подданные Российской империи в массе своей были обеспечены медицинской помощью хуже, чем жители Германии, Англии или Франции. Но это не может умалить в наших глазах заслуг Николая II и его правительства в деле формирования национальной системы здравоохранения. Именно при нем в России появилось то, что вошло сейчас в привычку: родильные дома и станции скорой помощи, женские консультации и молочные кухни, участковые врачи и больничные листы... В сущности, современная система здравоохранения в России построена на фундаменте, заложенном в начале ХХ века.


Военно-мобилизационный аспект

Разумная демографическая политика дала в распоряжение властей Российской империи огромный во­енно-мобилизационный потенциал, ставший основой русской военной силы. Недаром в начале ХХ века русскую армию сравнивали по мощи с паровым катком.

В ходе войн начала ХХ века русское командование достаточно разумно тратило вверенные ему человеческие ресурсы. Хотя новый характер боевых действий, проблемы с техническим оснащением и вооружением армии привели к высоким потерям, они были заметно меньше, чем в армиях противников и союзников России.

Так, например, даже в ходе проигранной русско-японской войны 1904–1905 годов русские потери оказались почти в два раза ниже, чем у победившего противника:

 

Потери сторон в Русско-японской войне 1904–1905 годов[2]

Армия                        Всего убито, умерло
                                      от ран, болезней 
                                      и скоропостижно,
                                      тыс. чел.

Русская                      44 441

Японская                   86 004

 

Именно высокие потери, понесенные японской армией, вынудили правительство Микадо первым поставить вопрос о заключении мира и подписать мирный договор на весьма умеренных условиях. Более того, подписание мира вызвало волнения в Японии, так как японскому обществу он показался несоразмерным с затратами и успехами своей страны в войне.

Генерал Н.Н. Головин в своем капитальном исследовании «Военные усилия России в Первой мировой войне» приводит следующие статистические данные, сравнивая русские потери с потерями союзной России Франции и ее главного противника — Германии (табл.).

В результате, несмотря на большие демографические потери Гражданской войны и красного террора, к началу Второй мировой войны мобилизационный потенциал населения нашей страны по-прежнему превосходил такой у ее основных противников.


Командные кадры

В конце XIX века в Российской империи была создана система профессиональных военных кадров, включавшая в себя начальное, среднее и высшее военное образование, подготовку офицеров запаса (через систему вольноопределяющихся), унтер-офи­церских кадров (через полковые школы и учебные команды). Качество русского военного образования оценивалось весьма высоко. Генерал А.И. Деникин отмечал в своих мемуарах: «Путем постепенных реформ перед Первой мировой войной в 1911 году все училища стали “военными”, и русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского».

Ключевую роль в управлении вой­сками играли офицеры, получившие образование в Академии генерального штаба. По оценкам генерала Деникина, они составляли 25% полковых командиров, 68–77% начальников пехотных и кавалерийских дивизий, 62% корпусных командиров.

С началом Первой мировой войны была развернута система ускоренной подготовки офицерских кадров, включавшая в себя как ускоренное обучение в военных училищах, так и подготовку офицеров нижнего уровня в упрощенных учебных заведениях — школах прапорщиков. В 1915 году в военные училища были направлены мобилизованные студенты гражданских высших учебных заведений, что позволило сохранить высокий общеобразовательный уровень офицерства.

Эта система доказала свою эффективность, сохранив до некоторой степени в условиях мировой войны должный уровень профессиональной подготовки и корпоративные традиции офицерства.

К концу 1917 года в рядах русской армии насчитывалось 276 тыс. офицеров и генералов. В ходе Гражданской войны большевики теми или иными способами мобилизовали в Красную армию более 70 тыс. офицеров, составивших основу ее командных кадров. К 1921 году в рядах РККА служило более 50 тыс. бывших офицеров, составивших почти 40% от всех командных кадров. Также через военные структуры советской власти прошло около 14 тыс. бывших белых офицеров, включая как бывших офицеров Российской императорской армии, так и тех, кто получил офицерский чин уже в рядах белых войск.

Если учесть офицеров белых и национальных армий, оставшихся после Гражданской войны в СССР, а также некоторую часть офицеров, не служившую в годы Гражданской войны ни у красных, ни у белых, то можно обоснованно предположить: на территории советской России осталось около 100 тыс. бывших офицеров.

Однако советское правительство, руководствуясь идеологическими соображениями, не только не востребовало полностью этот ресурс для подготовки вооруженных сил, но, напротив, приняло меры по сокращению его использования.

В 20-х годах ХХ столетия из РККА были уволены подавляющее большинство бывших офицеров Российской императорской армии. Увольнения шли как в рамках сокращения армии после Гражданской войны, так и в рамках чистки командного состава. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что бывшие офицеры были наиболее квалифицированными в военном отношении командирами новой армии, но они же вызывали и наиболее негативное отношение у советских руководителей.

«В РККА преимущественно в высших учреждениях на службе состоит значительное количество бывшего кадрового офицерства. Эта категория военспецов является по своему бывшему и социальному положению наиболее чуждой советской власти... Все они ждут падения советской власти», — цитирует документ НКВД тех лет современный историк*.

На рубеже 20–30-х годов в ходе так называемого дела «Весна» из армии было вычищено более трех тысяч бывших офицеров, значительная часть из них была арестована и расстреляна.

Увольнение бывших офицеров в запас после окончания Гражданской войны осуществлялось так, чтобы фактически исключить возможность призыва их обратно на военную службу. Это достигалось особыми формами военного учета, в результате которых бывшие офицеры подлежали мобилизации лишь в последнюю очередь и направлялись в этом случае в тыловые и вспомогательные войска.

При этом в системе учета военно­обязанных в Советском Союзе отсутствовало упоминание о службе резервиста в старой русской армии. Поэтому даже те офицеры, которые числились на военном учете, числились там без учета своего чина и в случае мобилизации подлежали призыву в качестве рядовых. Это распространялось и на бывших офицеров, уволенных в запас из РККА после окончания Гражданской войны, так как их увольнение произошло до введения в Красной армии персональных воинских званий в 1935 году (впрочем, то же относилось и к собственно красным командирам).

Таким образом, к концу 30-х годов на службе в РККА оставалось от 450 до 600 бывших офицеров русской императорской армии. Военный потенциал русского офицерского корпуса не был востребован советским руководством в ходе собственного военного строительства.

Это выглядит особенно парадоксальным, если учесть, что одной из главных проблем советских вооруженных сил накануне Великой Отечественной войны был недостаток как количественных, так и качественных командных кадров.

Как отмечают современные исследователи, «негативное влияние на уровень боеспособности стрелковых соединений и частей оказывало отсутствие опытных командных кадров, способных организовать боевую подготовку в соответствии с современными требованиями. На должностях командиров подразделений, частей и соединений оказались молодые офицеры с недостаточным опытом практической работы, а в некоторых случаях — просто слабо подготовлен­ные»[3].

На 1 января 1941 года списочная численность командно-начальствую­щего состава армии и флота составляла 579 581 человек, из которых проходили службу: в сухопутных войсках — 426 942, в военно-воздушных силах — 113 086, в военно-морском флоте — 39 553 человека, из них 7,1% имели высшее, 55,9% — среднее, 24,6% — ускоренное военное образование и 12,4% вообще не имели военного образования[4].

Примечательно, что в ходе боев Великой Отечественной войны оставшиеся в кадрах РККА бывшие офицеры русской армии сыграли большую, если не сказать выдающуюся роль, совершенно несопоставимую с их ничтожным количеством. Достаточно сказать, что на заключительном этапе войны из десяти командующих фронтами четверо были бывшими офицерами (штабс-капитаны Ф.И. Толбухин и А.М. Василевский, подпоручики Л.А. Говоров и И.Х. Баграмян), генеральный штаб возглавлял бывший поручик А.И. Антонов. Из оставшихся командующих фронтами пятеро были бывшими унтер-офицерами русской армии, и лишь один К.А. Мерецков не служил в ней вовсе.

Можно только предположить, как была бы устроена советская армия и как она воевала, если бы военный потенциал русского офицерского корпуса был бы использован для военного строительства и командования вооруженными силами.


Поколения, рожденные в империи

Всеобщая воинская повинность была восстановлена в СССР только 1 сентября 1939 года, до этого момента защита социалистического отечества считалась почетной обязанностью трудящихся, но всех граждан СССР. Пониженные в правах представители элитных сословий Российской империи, а также приравненные к ним, до этой даты не подлежали призыву на военную службу и не проходили какой-либо военной подготовки. К непризывным категориям относились лишенцы, кулаки, подкулачники (то есть значительная часть крестьянства), казачество (до 1936 года) и т.д. Многие из этих людей даже не состояли на военном учете, что в значительной степени затруднило призыв в армию в момент начала войны.

Как известно, война началась для Советского Союза с серии тяжелых поражений, в результате которых бы­ли не только потеряны значительные территории, но и фактически прекратила свое существование довоенная советская армия. Особенно трагическим обстоятельством стало то, что наибольшие потери армия понесла не убитыми и ранеными, а плен­ными. По данным комиссии С.В. Кри­вошеева, за III квартал 1941 года РККА безвозвратно потеряла 2 067 801 человека, что составило 75,34% от общей численности вступивших в бой войск, причем большую часть этих потерь наша армии понесла пленными. Всего за 1941 год в плен попало 2 335 482 бойца и командиров РККА, что составляет более половины от числа военнопленных за все годы войны, и большая часть из этих людей попала в плен в первые недели войны.

Столь большие потери пленными не могут быть объяснены исключительно военными причинами. Необходимо также учитывать социальные проблемы советского общества и главную из них — процесс трансформации общества под влиянием коммунистической идеологии в общество нового типа. В результате к 1941 году можно выделить следующие категории в составе общества:

— новое советское общество (в основном молодежь, те, кто был воспитан в советской системе ценностей или разделял ее);

— старое традиционное русское общество (считавшее советскую власть не своей, сохранившее традиционные ценности, включая православную веру и отношение к Отечеству);

— «болото» (те, кто утратил старые ценности, но не приобрел новые).

Эти группы были неравномерно представлены в вооруженных силах. Представители нового советского общества целенаправленно отбирались в элитные войска РККА — авиацию, механизированные части, войска НКВД, конницу. Кадры для них проходили особый отбор, причем не только традиционный медицинский или образовательный, но и идеологический. В качестве примера критериев такого отбора можно привести отрывок из приказа ГЛАВПУРа РККА по отбору военнослужащих для комплектования танковых экипажей:

«1. В экипаж отбирать военно­слу­жащих, беспредельно преданных нашей Родине, большевистской партии и Советскому правительству, бес­страш­ных, решительных, обладающих железным характером, способных на подвиги и самопожертвования людей, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не сдадут танк врагу.

2. В экипажи отбирать преимущественно из рабочих промышленности, транспорта и сельского хозяйства, а также студентов индустриальных вузов и техникумов. Подбирать людей, хорошо владеющих русским языком (русских, украинцев, белорусов).

3. Экипаж должен состоять из коммунистов, комсомольцев и непартийных большевиков, воспитанных в духе ненависти к врагу и непреклонной воле к победе»[5].

Все, кто не проходил такой отбор, отправлялись на комплектование пехоты: «Получается то, что к этой тяжелой службе в пехоте приходит молодежь нашей страны после отсева от комплектования авиации, артиллерии, танковых частей, конницы, инженерных частей, частей местной охраны и т.д. В результате — слабый, малорослый боец»[6], — констатировал в декабре 1940 года генерал Музыченко на совещании высшего командного состава РККА.

Несмотря на новый закон о воинской обязанности, представители неблагонадежных слоев общества концентрировались в основном во вспомогательных частях и структурах.

Все это привело к тому, что роковым летом 1941 года одни части дрались пусть неумело, но героически, другие же, при первых столкновениях с врагом, обращались в бегство. В архивах сохранились сведения не только о случаях массовой паники, но и о бегстве с фронта целых соединений РККА (199-я с.д. и 70-й с.к.).

Согласно Указу Верховного Совета СССР о мобилизации, призыву в армию подлежали военнообязанные 1905–1918 годов рождения, то есть с самого начала проходил массовый призыв в армию людей, рожденных и воспитанных до революции. Постепенно доля дореволюционных возрастов в призывных контингентах возрастала. Призыву подлежали военнообязанные вплоть до 1890 года рождения, и есть сведения о призыве более старших возрастов, вплоть до 1885 года.

Таким образом, начиная с 1941 года меняется социальный состав советской армии. На смену советским поколениям, воспитанным в советском духе, пришли люди, рожденные и воспитанные в Российской империи. Это не могло не оказать влияния на настроения и идеологию сражающейся страны.

Возможно, именно с этим процессом связано обращение советской идеологии к идеям защиты Отечества, русскому патриотизму, национальной исторической традиции. Само название войны — Великая Отечественная — для людей начала 40-х годов было отсылкой к Первой мировой вой­не, которая в Российской империи именовалась Второй Отечественной.

Объявленная мобилизация встретилась с определенными трудностями. Помимо большого притока добровольцев, многие из которых не состояли даже на военном учете, имели место и обратные явления — уклонение от мобилизации и дезертирство мобилизованных. Только в период с начала вой­ны до конца 1941 года органы НКВД задержали свыше 710 тыс. дезертиров и более 71 тыс. уклонистов*.

Причинами отказа от военной служ­бы были как социальные, так и политические. В появившихся в последние годы в печати неподцензурных мемуарах участников войны отразился сложный спектр настроений, с которыми советское общество встретило войну. Кавалер трех боевых орденов, офицер-танкист Арсентий Родькин вспоминал: «Честно говоря, воевать мне не хотелось, и если бы можно было не воевать, я бы не воевал, потому что не в моих интересах было защищать эту советскую власть.

Что ты удивляешься? Думаешь, что все “ура-ура” кричали?

В 1941 году моего дядю арестовали. В училище я узнаю, что он погиб где-то на Севере. Мне так обидно стало.

Я даже бежать из училища хотел, но потом решил, что кремлевские негодяи приходят и уходят, а Родина все же остается. Меня сильно задевало, что какая-то там немчура дошла до Волги. Как это так?! Надо, как говорится, дать им по рогам.

Так что я на фронте Родину защищал, а не советскую власть»[7].

После призыва военнообязанных изменился и возрастной состав армии. На смену молодежи в возрасте 18–22 лет пришли люди в возрасте от 30 до 40. К сожалению, у нас нет в настоящее время сведений о среднем возрасте военнослужащих советской армии в годы войны. Некоторые предположения можно построить на основании статистики потерь.

В расчетах комиссии С.Кривошеева указано следующее распределение:

 

20 лет и моложе — 1560,3 тыс. чел. (18%);

21–25 лет — 1907,0 тыс. чел. (22%);

26–30 лет — 1517,0 тыс. чел. (17,5%);

31–35 лет — 1430,3 тыс. чел. (16,5%);

36–40 лет — 1040,2 тыс. чел. (12%);

41–45 лет — 693,5 тыс. чел. (8%);

46–50 лет — 433,4 тыс. чел. (5%);

51 год и старше — 86,7 тыс. чел. (1%).

 

Таким образом, на советские возраста (до 26 лет) приходится 40% потерь, а больше половины (60%) — на поколения, рожденные и воспитанные в Российской империи. Необходимо также учитывать, что значительная часть потерь молодежи приходится на 1941 год, когда была разгромлена кадровая Красная армия, основу личного состава которой составляли призывники 1920–1921 годов рождения.

Изменение возрастного состава РККА сказалось и на настроениях армии. Если предвоенная Красная армия всячески подчеркивала отсутствие преемственности с дореволюционной русской армией, то в годы войны обращение к опыту прошлого пошло буквально явочным порядком.

Герой романа К.М. Симонова генерал Серпилин (сам бывший унтер-офицер русской армии) обращает внимание на этот момент:

«— Никак нет, товарищ генерал, — сказал солдат.

“Черт его знает, — подумал Серпи­лин, — не вводили мы этого «никак нет» и не культивировали; само собой, незаметно из старой армии переползло и возродилось, и все чаще приходится его слышать... Парень молодой, не с собой его принес, здесь приобрел”».

Явочным порядком в армии возродились понятия «офицер», «офицерство». Если до войны официальным названием комсостава РККА было «красный командир», то начиная с 1941 года в документах все чаще появляется слово «офицер», официально закрепленное в армии с 1944 года.

В этом же контексте можно рассматривать и реформу обмундирования советской армии, включавшую в себя возвращение близкой к дореволюционной системе знаков различия в форме погон. Если до войны погоны сами по себе являлись символами контрреволюции, то теперь они заняли свое привычное место на плечах русских солдат и офицеров.

Приход старших поколений способствовал и повышению стойкости войск с учетом психологического и мировоззренческого факторов. Важной частью подготовки солдата к войне и к бою является подготовка его к возможной смерти. В армии Российской империи мотив возможной и почетной смерти в бою рассматривался в религиозном контексте как смерть за веру православную, царя и Отечество, как уподобление в смерти Христу.

Основной принцип отношения к смерти четко выражен в солдатской песне середины XIX века — «Жизни тот один достоин, кто на смерть всегда готов». Смерть в бою считалась вероятной, более того — практически неизбежной. Солдат царской армии шел в бой умирать:

«Мы смело на врага за русского царя на смерть пойдем вперед, своей жизни не щадя» (песня Павловского юнкерского училища);

«За царя и за Россию мы готовы умирать» (солдатская песня);

«Марш вперед! Смерть нас ждет! Наливайте чары...» (песня Александрийского гусарского полка);

«Под ним умрет драгун беспечный, сложивший голову в бою» (песня 12-го Стародубовского драгунского полка);

«Коль убьют на бранном поле, так со славой погребут, а без славы да неволей все когда-нибудь помрут» (песня лейб-гвардии конно-гренадерского полка).

Такие песни приучали солдат к мысли о возможности смерти в бою, учили не бояться смерти, готовили к ней. В основе этой подготовки было православное учение о смерти и загробном мире. Воин русской армии воевал за веру, царя и Отечество, и смерть в бою рассматривалась не только как воинский, но и как религиозный подвиг.

Советское атеистическое мировоззрение всячески избегало темы смерти. В советских песнях погибали враги («летели наземь самураи», «несем победу родине и смерть ее врагам»), а герой неизменно оставался жив. Более того, когда в 1941 году поэт Алексей Сурков сочинил свою знаменитую «Землянку» («Бьется в тесной печурке огонь...»), песня вызвала критику политических органов армии, а в 1942 году была даже запрещена к исполнению, так как в строчках «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага» был усмотрен «упаднический момент». Поэт получил письмо от фронтовиков, возмущенных подобным запретом: «Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи и английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти».

Советская молодежь, воспитанная в атеистическом духе, была оставлена идеологией один на один с неизбежным страхом смерти в бою, что тоже увеличивало потери. Пример того, как страх смерти овладевает душой человека и обрекает его на панику и гибель, мы находим в книге писателя-фронтовика Бориса Васильева «А зори здесь тихие...»:

«А Галя уж и не помнила об этом свинце. Другое стояло перед глазами: серое, заострившееся лицо Сони, полузакрытые, мертвые глаза ее и затвердевшая от крови гимнастерка. И... две дырочки на груди. Узкие, как лезвие. Она не думала ни о Соне, ни о смерти, — она физически, до дурноты ощущала проникающий в ткани нож, слышала хруст разорванной плоти, чувствовала тяжелый запах крови. Она всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном, и сейчас хотела бы забыть это, вычеркнуть — и не могла. И это рождало тупой, чугунный ужас, и она шла под гнетом этого ужаса, ничего уже не соображая.

Федот Евграфыч об этом, конечно, не знал. Не знал, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями сейчас взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив...»

Таким образом, оставленный Российской империей демографический потенциал дал советскому руководству те самые людские ресурсы, которые позволили выдержать удар агрессора, заново создать армию, выстоять и победить. И когда мы говорим о солдатах-победителях 1945 года, мы должны помнить, что большинство из них родилось и получило воспитание во времена Российской империи.

Указание на этот факт никоим образом не умаляет подвига более молодых поколений, рожденных и воспитанных в СССР. В годы Великой Отечественной войны с врагом сражалось все население страны. Все внесли свой вклад в Победу. И важную роль в ней сыграло наследство старой России. Человеческий потенциал — самая ценная часть этого наследия.



[1] Ульянова Г.Н. Здравоохранение и медицина // Россия в начале ХХ века: Исследования. М., 2002. С. 635.

[2] Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил / Под ред. Г.Ф. Кривошеевой, В.М. Андроникова, П.Д. Бурикова, В.В. Гуркина, А.И. Круглова, Е.И. Родионова, М.В. Филимошина. М.: Олма-Пресс, 2001.

[3]  1941 год: Уроки и выводы. М.: Воен­издат, 1992.

[4] Комал Ф.Б. Военные кадры накануне войны // ВИЖ. 1990. № 2.

[5] ЦАМО. Ф. 32. Оп. 920 265. Д. 3. Л. 186. Подлинник (Документ опубликован в Интернете Г.Пернавским.)

[6] Из выступления генерал-лейтенанта И.Н. Музыченко на совещании высшего командного состава РККА в декабре 1940 года. Текст опубликован на сайте «Военная литература» http://militera.lib.ru/docs/da/sov-new-1940/11.html

[7]  Драбкин А. Я дрался на Т-34. М.: Яуза, 2005. С. 241.

Автор: Admin

Автор: Александр Азизович Музафаров — директор Центра информационных и социологических программ Фонда исторической перспективы.

В
опрос о роли, которую сыграло наследство Российской империи в Великой Отечественной войне, тесно связан с общим подходом к рассмот­рению событий 1941–1945 годов и их месту в истории Отечества. Для советской историографии было характерно рассматривать Великую Отечественную войну как часть исключительно советского периода истории и анализ предшествующих войне процессов начинать с 1917–1918 годов. По мнению советских историков, решающую роль в Победе сыграли коммунистическая идеология, построенная на ее основе социальная система советского общества и руководящая роль коммунистической партии.

Если рассматривать историю Великой Отечественной войны в контексте всей русской истории, то необходимо, с одной стороны, расширить временные рамки проблемы, а с другой — объективно рассмотреть роль коммунистической идеологии и советской соци­ально-политической системы.

Очевидно, что подробный анализ событий 1941–1945 годов не возможен без рассмотрения не только советского периода, но и эпохи царствования государя императора Николая II, так как именно в это время имеют свое начало многие процессы и явления, сохранившие свое значение и после 1917 года. Будет уместно поставить вопрос о роли, которую сыграло наследие Российской империи в годы Великой Отечественной войны.

В исследованиях, посвященных истории советской военной промышленности, боевой техники, систем вооружения и т.д., отмечается значение технологического, интеллектуального и материального наследства старой России. Достаточно вспомнить, что основным стрелковым оружием пехотинца РККА была трехлинейная винтовка образца 1891 года, а наиболее широко распространенным станковым пулеметом был пулемет «максим» образца 1910 года.

В то же время вопрос о людском потенциале — главном наследстве Рос­сийской империи — в нашей историографии изучен еще недостаточно. Целью данной работы является обозначение проблемы как темы для будущих более подробных исследований.


Демографическое наследство империи

Многие исследователи отмечают, что одним из важных факторов, обеспечивших выживание и победу советского государства, являлись огромные людские ресурсы, позволившие компенсировать как потери начального периода войны, так и многие недостатки советской военной машины. Этот демографический потенциал появился не сам по себе, а в результате целенаправленной деятельности правительства Российской империи в царствование императора Николая II.

За это время численность населения страны выросла с 129 млн человек в 1897 году до 179 млн человек в 1915 году. Ни в один другой период отечественной истории таких темпов прироста населения России достичь не удалось. Этот рост населения был вызван не только объективными соци­ально-экономическими условиями, но и в первую очередь целенаправленной политикой правительства империи в сфере здравоохранения.

В конце XIX века ситуация в сфере здравоохранения и медицины в России была крайне неблагополучной: социальные изменения, повлекшие за собой изменения традиционного уклада жизни, перемещение больших масс людей — все это привело к росту заболеваний и повышению смертности. По уровню смертности и средней продолжительности жизни Россия занимала одно из последних мест в Европе (главным образом, за счет чрезвычайно высокой детской смертности). В 1889 году на всю огромную империю приходилось лишь 13 тыс. дипломированных врачей. Такое положение не могло, конечно, устраивать ни власти, ни общество.

Правительство принимает меры по исправлению ситуации: с 1901 по 1913 год бюджетные расходы на медицинскую часть возросли с 43,9 млн руб. до 145,1 млн руб., то есть в 3,3 раза. Число врачей в империи выросло к 1915 году до 33,1 тыс., что вывело нашу страну по этому показателю на второе место в Европе и третье место в мире.

Качество подготовки русских врачей было высоким. В ходе русско-японской войны 1904–1905 годов относительные потери русской армии умершими от ран и заболеваний в госпиталях были примерно в 2 раза ниже, чем у противника.

С 1901 по 1913 год количество мест в больницах увеличилось почти в 1,7 раза (с 136,5 тыс. до 227,9 тыс., включая психиатрические больницы и родильные приюты), а число пациентов, воспользовавшихся помощью в этих больницах, за тот же период возросло в 2,1 раза. Если в 1903 году в стране насчитывалось 3765 аптек, то к 1913 году их число возросло до 6 тыс. и 12 тыс. фармацевтов.

Важно отметить, что составной частью создания системы здравоохранения была ее доступность для населения. Медицинская помощь во всех государственных и земских медучреж­дениях по месту жительства была бесплатной. В сельских, земских и муниципальных лечебницах лекарства обратившимся за помощью выдавались бесплатно.

Как отмечает современный историк, «в результате бесплатное медицинское обслуживание постепенно становилось доступным для самых различных слоев населения страны. Это наглядно показывает медицинская статистика. В 1901 году в России медицинскую помощь получили 49 млн человек, в 1904-м — 57 млн, в 1907-м — 69 млн и в 1913 году — 98 млн человек, то есть две трети всего населения. При этом примерно 90% больных обращались в общественные лечебницы и только 7% к частнопрактикующим врачам»[1].

Конечно, в здравоохранении страны оставались весьма существенные проблемы, и, несмотря на приведенные выше цифры, подданные Российской империи в массе своей были обеспечены медицинской помощью хуже, чем жители Германии, Англии или Франции. Но это не может умалить в наших глазах заслуг Николая II и его правительства в деле формирования национальной системы здравоохранения. Именно при нем в России появилось то, что вошло сейчас в привычку: родильные дома и станции скорой помощи, женские консультации и молочные кухни, участковые врачи и больничные листы... В сущности, современная система здравоохранения в России построена на фундаменте, заложенном в начале ХХ века.


Военно-мобилизационный аспект

Разумная демографическая политика дала в распоряжение властей Российской империи огромный во­енно-мобилизационный потенциал, ставший основой русской военной силы. Недаром в начале ХХ века русскую армию сравнивали по мощи с паровым катком.

В ходе войн начала ХХ века русское командование достаточно разумно тратило вверенные ему человеческие ресурсы. Хотя новый характер боевых действий, проблемы с техническим оснащением и вооружением армии привели к высоким потерям, они были заметно меньше, чем в армиях противников и союзников России.

Так, например, даже в ходе проигранной русско-японской войны 1904–1905 годов русские потери оказались почти в два раза ниже, чем у победившего противника:

 

Потери сторон в Русско-японской войне 1904–1905 годов[2]

Армия                        Всего убито, умерло
                                      от ран, болезней 
                                      и скоропостижно,
                                      тыс. чел.

Русская                      44 441

Японская                   86 004

 

Именно высокие потери, понесенные японской армией, вынудили правительство Микадо первым поставить вопрос о заключении мира и подписать мирный договор на весьма умеренных условиях. Более того, подписание мира вызвало волнения в Японии, так как японскому обществу он показался несоразмерным с затратами и успехами своей страны в войне.

Генерал Н.Н. Головин в своем капитальном исследовании «Военные усилия России в Первой мировой войне» приводит следующие статистические данные, сравнивая русские потери с потерями союзной России Франции и ее главного противника — Германии (табл.).

В результате, несмотря на большие демографические потери Гражданской войны и красного террора, к началу Второй мировой войны мобилизационный потенциал населения нашей страны по-прежнему превосходил такой у ее основных противников.


Командные кадры

В конце XIX века в Российской империи была создана система профессиональных военных кадров, включавшая в себя начальное, среднее и высшее военное образование, подготовку офицеров запаса (через систему вольноопределяющихся), унтер-офи­церских кадров (через полковые школы и учебные команды). Качество русского военного образования оценивалось весьма высоко. Генерал А.И. Деникин отмечал в своих мемуарах: «Путем постепенных реформ перед Первой мировой войной в 1911 году все училища стали “военными”, и русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского».

Ключевую роль в управлении вой­сками играли офицеры, получившие образование в Академии генерального штаба. По оценкам генерала Деникина, они составляли 25% полковых командиров, 68–77% начальников пехотных и кавалерийских дивизий, 62% корпусных командиров.

С началом Первой мировой войны была развернута система ускоренной подготовки офицерских кадров, включавшая в себя как ускоренное обучение в военных училищах, так и подготовку офицеров нижнего уровня в упрощенных учебных заведениях — школах прапорщиков. В 1915 году в военные училища были направлены мобилизованные студенты гражданских высших учебных заведений, что позволило сохранить высокий общеобразовательный уровень офицерства.

Эта система доказала свою эффективность, сохранив до некоторой степени в условиях мировой войны должный уровень профессиональной подготовки и корпоративные традиции офицерства.

К концу 1917 года в рядах русской армии насчитывалось 276 тыс. офицеров и генералов. В ходе Гражданской войны большевики теми или иными способами мобилизовали в Красную армию более 70 тыс. офицеров, составивших основу ее командных кадров. К 1921 году в рядах РККА служило более 50 тыс. бывших офицеров, составивших почти 40% от всех командных кадров. Также через военные структуры советской власти прошло около 14 тыс. бывших белых офицеров, включая как бывших офицеров Российской императорской армии, так и тех, кто получил офицерский чин уже в рядах белых войск.

Если учесть офицеров белых и национальных армий, оставшихся после Гражданской войны в СССР, а также некоторую часть офицеров, не служившую в годы Гражданской войны ни у красных, ни у белых, то можно обоснованно предположить: на территории советской России осталось около 100 тыс. бывших офицеров.

Однако советское правительство, руководствуясь идеологическими соображениями, не только не востребовало полностью этот ресурс для подготовки вооруженных сил, но, напротив, приняло меры по сокращению его использования.

В 20-х годах ХХ столетия из РККА были уволены подавляющее большинство бывших офицеров Российской императорской армии. Увольнения шли как в рамках сокращения армии после Гражданской войны, так и в рамках чистки командного состава. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что бывшие офицеры были наиболее квалифицированными в военном отношении командирами новой армии, но они же вызывали и наиболее негативное отношение у советских руководителей.

«В РККА преимущественно в высших учреждениях на службе состоит значительное количество бывшего кадрового офицерства. Эта категория военспецов является по своему бывшему и социальному положению наиболее чуждой советской власти... Все они ждут падения советской власти», — цитирует документ НКВД тех лет современный историк*.

На рубеже 20–30-х годов в ходе так называемого дела «Весна» из армии было вычищено более трех тысяч бывших офицеров, значительная часть из них была арестована и расстреляна.

Увольнение бывших офицеров в запас после окончания Гражданской войны осуществлялось так, чтобы фактически исключить возможность призыва их обратно на военную службу. Это достигалось особыми формами военного учета, в результате которых бывшие офицеры подлежали мобилизации лишь в последнюю очередь и направлялись в этом случае в тыловые и вспомогательные войска.

При этом в системе учета военно­обязанных в Советском Союзе отсутствовало упоминание о службе резервиста в старой русской армии. Поэтому даже те офицеры, которые числились на военном учете, числились там без учета своего чина и в случае мобилизации подлежали призыву в качестве рядовых. Это распространялось и на бывших офицеров, уволенных в запас из РККА после окончания Гражданской войны, так как их увольнение произошло до введения в Красной армии персональных воинских званий в 1935 году (впрочем, то же относилось и к собственно красным командирам).

Таким образом, к концу 30-х годов на службе в РККА оставалось от 450 до 600 бывших офицеров русской императорской армии. Военный потенциал русского офицерского корпуса не был востребован советским руководством в ходе собственного военного строительства.

Это выглядит особенно парадоксальным, если учесть, что одной из главных проблем советских вооруженных сил накануне Великой Отечественной войны был недостаток как количественных, так и качественных командных кадров.

Как отмечают современные исследователи, «негативное влияние на уровень боеспособности стрелковых соединений и частей оказывало отсутствие опытных командных кадров, способных организовать боевую подготовку в соответствии с современными требованиями. На должностях командиров подразделений, частей и соединений оказались молодые офицеры с недостаточным опытом практической работы, а в некоторых случаях — просто слабо подготовлен­ные»[3].

На 1 января 1941 года списочная численность командно-начальствую­щего состава армии и флота составляла 579 581 человек, из которых проходили службу: в сухопутных войсках — 426 942, в военно-воздушных силах — 113 086, в военно-морском флоте — 39 553 человека, из них 7,1% имели высшее, 55,9% — среднее, 24,6% — ускоренное военное образование и 12,4% вообще не имели военного образования[4].

Примечательно, что в ходе боев Великой Отечественной войны оставшиеся в кадрах РККА бывшие офицеры русской армии сыграли большую, если не сказать выдающуюся роль, совершенно несопоставимую с их ничтожным количеством. Достаточно сказать, что на заключительном этапе войны из десяти командующих фронтами четверо были бывшими офицерами (штабс-капитаны Ф.И. Толбухин и А.М. Василевский, подпоручики Л.А. Говоров и И.Х. Баграмян), генеральный штаб возглавлял бывший поручик А.И. Антонов. Из оставшихся командующих фронтами пятеро были бывшими унтер-офицерами русской армии, и лишь один К.А. Мерецков не служил в ней вовсе.

Можно только предположить, как была бы устроена советская армия и как она воевала, если бы военный потенциал русского офицерского корпуса был бы использован для военного строительства и командования вооруженными силами.


Поколения, рожденные в империи

Всеобщая воинская повинность была восстановлена в СССР только 1 сентября 1939 года, до этого момента защита социалистического отечества считалась почетной обязанностью трудящихся, но всех граждан СССР. Пониженные в правах представители элитных сословий Российской империи, а также приравненные к ним, до этой даты не подлежали призыву на военную службу и не проходили какой-либо военной подготовки. К непризывным категориям относились лишенцы, кулаки, подкулачники (то есть значительная часть крестьянства), казачество (до 1936 года) и т.д. Многие из этих людей даже не состояли на военном учете, что в значительной степени затруднило призыв в армию в момент начала войны.

Как известно, война началась для Советского Союза с серии тяжелых поражений, в результате которых бы­ли не только потеряны значительные территории, но и фактически прекратила свое существование довоенная советская армия. Особенно трагическим обстоятельством стало то, что наибольшие потери армия понесла не убитыми и ранеными, а плен­ными. По данным комиссии С.В. Кри­вошеева, за III квартал 1941 года РККА безвозвратно потеряла 2 067 801 человека, что составило 75,34% от общей численности вступивших в бой войск, причем большую часть этих потерь наша армии понесла пленными. Всего за 1941 год в плен попало 2 335 482 бойца и командиров РККА, что составляет более половины от числа военнопленных за все годы войны, и большая часть из этих людей попала в плен в первые недели войны.

Столь большие потери пленными не могут быть объяснены исключительно военными причинами. Необходимо также учитывать социальные проблемы советского общества и главную из них — процесс трансформации общества под влиянием коммунистической идеологии в общество нового типа. В результате к 1941 году можно выделить следующие категории в составе общества:

— новое советское общество (в основном молодежь, те, кто был воспитан в советской системе ценностей или разделял ее);

— старое традиционное русское общество (считавшее советскую власть не своей, сохранившее традиционные ценности, включая православную веру и отношение к Отечеству);

— «болото» (те, кто утратил старые ценности, но не приобрел новые).

Эти группы были неравномерно представлены в вооруженных силах. Представители нового советского общества целенаправленно отбирались в элитные войска РККА — авиацию, механизированные части, войска НКВД, конницу. Кадры для них проходили особый отбор, причем не только традиционный медицинский или образовательный, но и идеологический. В качестве примера критериев такого отбора можно привести отрывок из приказа ГЛАВПУРа РККА по отбору военнослужащих для комплектования танковых экипажей:

«1. В экипаж отбирать военно­слу­жащих, беспредельно преданных нашей Родине, большевистской партии и Советскому правительству, бес­страш­ных, решительных, обладающих железным характером, способных на подвиги и самопожертвования людей, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не сдадут танк врагу.

2. В экипажи отбирать преимущественно из рабочих промышленности, транспорта и сельского хозяйства, а также студентов индустриальных вузов и техникумов. Подбирать людей, хорошо владеющих русским языком (русских, украинцев, белорусов).

3. Экипаж должен состоять из коммунистов, комсомольцев и непартийных большевиков, воспитанных в духе ненависти к врагу и непреклонной воле к победе»[5].

Все, кто не проходил такой отбор, отправлялись на комплектование пехоты: «Получается то, что к этой тяжелой службе в пехоте приходит молодежь нашей страны после отсева от комплектования авиации, артиллерии, танковых частей, конницы, инженерных частей, частей местной охраны и т.д. В результате — слабый, малорослый боец»[6], — констатировал в декабре 1940 года генерал Музыченко на совещании высшего командного состава РККА.

Несмотря на новый закон о воинской обязанности, представители неблагонадежных слоев общества концентрировались в основном во вспомогательных частях и структурах.

Все это привело к тому, что роковым летом 1941 года одни части дрались пусть неумело, но героически, другие же, при первых столкновениях с врагом, обращались в бегство. В архивах сохранились сведения не только о случаях массовой паники, но и о бегстве с фронта целых соединений РККА (199-я с.д. и 70-й с.к.).

Согласно Указу Верховного Совета СССР о мобилизации, призыву в армию подлежали военнообязанные 1905–1918 годов рождения, то есть с самого начала проходил массовый призыв в армию людей, рожденных и воспитанных до революции. Постепенно доля дореволюционных возрастов в призывных контингентах возрастала. Призыву подлежали военнообязанные вплоть до 1890 года рождения, и есть сведения о призыве более старших возрастов, вплоть до 1885 года.

Таким образом, начиная с 1941 года меняется социальный состав советской армии. На смену советским поколениям, воспитанным в советском духе, пришли люди, рожденные и воспитанные в Российской империи. Это не могло не оказать влияния на настроения и идеологию сражающейся страны.

Возможно, именно с этим процессом связано обращение советской идеологии к идеям защиты Отечества, русскому патриотизму, национальной исторической традиции. Само название войны — Великая Отечественная — для людей начала 40-х годов было отсылкой к Первой мировой вой­не, которая в Российской империи именовалась Второй Отечественной.

Объявленная мобилизация встретилась с определенными трудностями. Помимо большого притока добровольцев, многие из которых не состояли даже на военном учете, имели место и обратные явления — уклонение от мобилизации и дезертирство мобилизованных. Только в период с начала вой­ны до конца 1941 года органы НКВД задержали свыше 710 тыс. дезертиров и более 71 тыс. уклонистов*.

Причинами отказа от военной служ­бы были как социальные, так и политические. В появившихся в последние годы в печати неподцензурных мемуарах участников войны отразился сложный спектр настроений, с которыми советское общество встретило войну. Кавалер трех боевых орденов, офицер-танкист Арсентий Родькин вспоминал: «Честно говоря, воевать мне не хотелось, и если бы можно было не воевать, я бы не воевал, потому что не в моих интересах было защищать эту советскую власть.

Что ты удивляешься? Думаешь, что все “ура-ура” кричали?

В 1941 году моего дядю арестовали. В училище я узнаю, что он погиб где-то на Севере. Мне так обидно стало.

Я даже бежать из училища хотел, но потом решил, что кремлевские негодяи приходят и уходят, а Родина все же остается. Меня сильно задевало, что какая-то там немчура дошла до Волги. Как это так?! Надо, как говорится, дать им по рогам.

Так что я на фронте Родину защищал, а не советскую власть»[7].

После призыва военнообязанных изменился и возрастной состав армии. На смену молодежи в возрасте 18–22 лет пришли люди в возрасте от 30 до 40. К сожалению, у нас нет в настоящее время сведений о среднем возрасте военнослужащих советской армии в годы войны. Некоторые предположения можно построить на основании статистики потерь.

В расчетах комиссии С.Кривошеева указано следующее распределение:

 

20 лет и моложе — 1560,3 тыс. чел. (18%);

21–25 лет — 1907,0 тыс. чел. (22%);

26–30 лет — 1517,0 тыс. чел. (17,5%);

31–35 лет — 1430,3 тыс. чел. (16,5%);

36–40 лет — 1040,2 тыс. чел. (12%);

41–45 лет — 693,5 тыс. чел. (8%);

46–50 лет — 433,4 тыс. чел. (5%);

51 год и старше — 86,7 тыс. чел. (1%).

 

Таким образом, на советские возраста (до 26 лет) приходится 40% потерь, а больше половины (60%) — на поколения, рожденные и воспитанные в Российской империи. Необходимо также учитывать, что значительная часть потерь молодежи приходится на 1941 год, когда была разгромлена кадровая Красная армия, основу личного состава которой составляли призывники 1920–1921 годов рождения.

Изменение возрастного состава РККА сказалось и на настроениях армии. Если предвоенная Красная армия всячески подчеркивала отсутствие преемственности с дореволюционной русской армией, то в годы войны обращение к опыту прошлого пошло буквально явочным порядком.

Герой романа К.М. Симонова генерал Серпилин (сам бывший унтер-офицер русской армии) обращает внимание на этот момент:

«— Никак нет, товарищ генерал, — сказал солдат.

“Черт его знает, — подумал Серпи­лин, — не вводили мы этого «никак нет» и не культивировали; само собой, незаметно из старой армии переползло и возродилось, и все чаще приходится его слышать... Парень молодой, не с собой его принес, здесь приобрел”».

Явочным порядком в армии возродились понятия «офицер», «офицерство». Если до войны официальным названием комсостава РККА было «красный командир», то начиная с 1941 года в документах все чаще появляется слово «офицер», официально закрепленное в армии с 1944 года.

В этом же контексте можно рассматривать и реформу обмундирования советской армии, включавшую в себя возвращение близкой к дореволюционной системе знаков различия в форме погон. Если до войны погоны сами по себе являлись символами контрреволюции, то теперь они заняли свое привычное место на плечах русских солдат и офицеров.

Приход старших поколений способствовал и повышению стойкости войск с учетом психологического и мировоззренческого факторов. Важной частью подготовки солдата к войне и к бою является подготовка его к возможной смерти. В армии Российской империи мотив возможной и почетной смерти в бою рассматривался в религиозном контексте как смерть за веру православную, царя и Отечество, как уподобление в смерти Христу.

Основной принцип отношения к смерти четко выражен в солдатской песне середины XIX века — «Жизни тот один достоин, кто на смерть всегда готов». Смерть в бою считалась вероятной, более того — практически неизбежной. Солдат царской армии шел в бой умирать:

«Мы смело на врага за русского царя на смерть пойдем вперед, своей жизни не щадя» (песня Павловского юнкерского училища);

«За царя и за Россию мы готовы умирать» (солдатская песня);

«Марш вперед! Смерть нас ждет! Наливайте чары...» (песня Александрийского гусарского полка);

«Под ним умрет драгун беспечный, сложивший голову в бою» (песня 12-го Стародубовского драгунского полка);

«Коль убьют на бранном поле, так со славой погребут, а без славы да неволей все когда-нибудь помрут» (песня лейб-гвардии конно-гренадерского полка).

Такие песни приучали солдат к мысли о возможности смерти в бою, учили не бояться смерти, готовили к ней. В основе этой подготовки было православное учение о смерти и загробном мире. Воин русской армии воевал за веру, царя и Отечество, и смерть в бою рассматривалась не только как воинский, но и как религиозный подвиг.

Советское атеистическое мировоззрение всячески избегало темы смерти. В советских песнях погибали враги («летели наземь самураи», «несем победу родине и смерть ее врагам»), а герой неизменно оставался жив. Более того, когда в 1941 году поэт Алексей Сурков сочинил свою знаменитую «Землянку» («Бьется в тесной печурке огонь...»), песня вызвала критику политических органов армии, а в 1942 году была даже запрещена к исполнению, так как в строчках «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага» был усмотрен «упаднический момент». Поэт получил письмо от фронтовиков, возмущенных подобным запретом: «Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи и английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти».

Советская молодежь, воспитанная в атеистическом духе, была оставлена идеологией один на один с неизбежным страхом смерти в бою, что тоже увеличивало потери. Пример того, как страх смерти овладевает душой человека и обрекает его на панику и гибель, мы находим в книге писателя-фронтовика Бориса Васильева «А зори здесь тихие...»:

«А Галя уж и не помнила об этом свинце. Другое стояло перед глазами: серое, заострившееся лицо Сони, полузакрытые, мертвые глаза ее и затвердевшая от крови гимнастерка. И... две дырочки на груди. Узкие, как лезвие. Она не думала ни о Соне, ни о смерти, — она физически, до дурноты ощущала проникающий в ткани нож, слышала хруст разорванной плоти, чувствовала тяжелый запах крови. Она всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном, и сейчас хотела бы забыть это, вычеркнуть — и не могла. И это рождало тупой, чугунный ужас, и она шла под гнетом этого ужаса, ничего уже не соображая.

Федот Евграфыч об этом, конечно, не знал. Не знал, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями сейчас взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив...»

Таким образом, оставленный Российской империей демографический потенциал дал советскому руководству те самые людские ресурсы, которые позволили выдержать удар агрессора, заново создать армию, выстоять и победить. И когда мы говорим о солдатах-победителях 1945 года, мы должны помнить, что большинство из них родилось и получило воспитание во времена Российской империи.

Указание на этот факт никоим образом не умаляет подвига более молодых поколений, рожденных и воспитанных в СССР. В годы Великой Отечественной войны с врагом сражалось все население страны. Все внесли свой вклад в Победу. И важную роль в ней сыграло наследство старой России. Человеческий потенциал — самая ценная часть этого наследия.



[1] Ульянова Г.Н. Здравоохранение и медицина // Россия в начале ХХ века: Исследования. М., 2002. С. 635.

[2] Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил / Под ред. Г.Ф. Кривошеевой, В.М. Андроникова, П.Д. Бурикова, В.В. Гуркина, А.И. Круглова, Е.И. Родионова, М.В. Филимошина. М.: Олма-Пресс, 2001.

[3]  1941 год: Уроки и выводы. М.: Воен­издат, 1992.

[4] Комал Ф.Б. Военные кадры накануне войны // ВИЖ. 1990. № 2.

[5] ЦАМО. Ф. 32. Оп. 920 265. Д. 3. Л. 186. Подлинник (Документ опубликован в Интернете Г.Пернавским.)

[6] Из выступления генерал-лейтенанта И.Н. Музыченко на совещании высшего командного состава РККА в декабре 1940 года. Текст опубликован на сайте «Военная литература» http://militera.lib.ru/docs/da/sov-new-1940/11.html

[7]  Драбкин А. Я дрался на Т-34. М.: Яуза, 2005. С. 241.

Автор: Admin

Автор: Александр Азизович Музафаров — директор Центра информационных и социологических программ Фонда исторической перспективы.

В
опрос о роли, которую сыграло наследство Российской империи в Великой Отечественной войне, тесно связан с общим подходом к рассмот­рению событий 1941–1945 годов и их месту в истории Отечества. Для советской историографии было характерно рассматривать Великую Отечественную войну как часть исключительно советского периода истории и анализ предшествующих войне процессов начинать с 1917–1918 годов. По мнению советских историков, решающую роль в Победе сыграли коммунистическая идеология, построенная на ее основе социальная система советского общества и руководящая роль коммунистической партии.

Если рассматривать историю Великой Отечественной войны в контексте всей русской истории, то необходимо, с одной стороны, расширить временные рамки проблемы, а с другой — объективно рассмотреть роль коммунистической идеологии и советской соци­ально-политической системы.

Очевидно, что подробный анализ событий 1941–1945 годов не возможен без рассмотрения не только советского периода, но и эпохи царствования государя императора Николая II, так как именно в это время имеют свое начало многие процессы и явления, сохранившие свое значение и после 1917 года. Будет уместно поставить вопрос о роли, которую сыграло наследие Российской империи в годы Великой Отечественной войны.

В исследованиях, посвященных истории советской военной промышленности, боевой техники, систем вооружения и т.д., отмечается значение технологического, интеллектуального и материального наследства старой России. Достаточно вспомнить, что основным стрелковым оружием пехотинца РККА была трехлинейная винтовка образца 1891 года, а наиболее широко распространенным станковым пулеметом был пулемет «максим» образца 1910 года.

В то же время вопрос о людском потенциале — главном наследстве Рос­сийской империи — в нашей историографии изучен еще недостаточно. Целью данной работы является обозначение проблемы как темы для будущих более подробных исследований.


Демографическое наследство империи

Многие исследователи отмечают, что одним из важных факторов, обеспечивших выживание и победу советского государства, являлись огромные людские ресурсы, позволившие компенсировать как потери начального периода войны, так и многие недостатки советской военной машины. Этот демографический потенциал появился не сам по себе, а в результате целенаправленной деятельности правительства Российской империи в царствование императора Николая II.

За это время численность населения страны выросла с 129 млн человек в 1897 году до 179 млн человек в 1915 году. Ни в один другой период отечественной истории таких темпов прироста населения России достичь не удалось. Этот рост населения был вызван не только объективными соци­ально-экономическими условиями, но и в первую очередь целенаправленной политикой правительства империи в сфере здравоохранения.

В конце XIX века ситуация в сфере здравоохранения и медицины в России была крайне неблагополучной: социальные изменения, повлекшие за собой изменения традиционного уклада жизни, перемещение больших масс людей — все это привело к росту заболеваний и повышению смертности. По уровню смертности и средней продолжительности жизни Россия занимала одно из последних мест в Европе (главным образом, за счет чрезвычайно высокой детской смертности). В 1889 году на всю огромную империю приходилось лишь 13 тыс. дипломированных врачей. Такое положение не могло, конечно, устраивать ни власти, ни общество.

Правительство принимает меры по исправлению ситуации: с 1901 по 1913 год бюджетные расходы на медицинскую часть возросли с 43,9 млн руб. до 145,1 млн руб., то есть в 3,3 раза. Число врачей в империи выросло к 1915 году до 33,1 тыс., что вывело нашу страну по этому показателю на второе место в Европе и третье место в мире.

Качество подготовки русских врачей было высоким. В ходе русско-японской войны 1904–1905 годов относительные потери русской армии умершими от ран и заболеваний в госпиталях были примерно в 2 раза ниже, чем у противника.

С 1901 по 1913 год количество мест в больницах увеличилось почти в 1,7 раза (с 136,5 тыс. до 227,9 тыс., включая психиатрические больницы и родильные приюты), а число пациентов, воспользовавшихся помощью в этих больницах, за тот же период возросло в 2,1 раза. Если в 1903 году в стране насчитывалось 3765 аптек, то к 1913 году их число возросло до 6 тыс. и 12 тыс. фармацевтов.

Важно отметить, что составной частью создания системы здравоохранения была ее доступность для населения. Медицинская помощь во всех государственных и земских медучреж­дениях по месту жительства была бесплатной. В сельских, земских и муниципальных лечебницах лекарства обратившимся за помощью выдавались бесплатно.

Как отмечает современный историк, «в результате бесплатное медицинское обслуживание постепенно становилось доступным для самых различных слоев населения страны. Это наглядно показывает медицинская статистика. В 1901 году в России медицинскую помощь получили 49 млн человек, в 1904-м — 57 млн, в 1907-м — 69 млн и в 1913 году — 98 млн человек, то есть две трети всего населения. При этом примерно 90% больных обращались в общественные лечебницы и только 7% к частнопрактикующим врачам»[1].

Конечно, в здравоохранении страны оставались весьма существенные проблемы, и, несмотря на приведенные выше цифры, подданные Российской империи в массе своей были обеспечены медицинской помощью хуже, чем жители Германии, Англии или Франции. Но это не может умалить в наших глазах заслуг Николая II и его правительства в деле формирования национальной системы здравоохранения. Именно при нем в России появилось то, что вошло сейчас в привычку: родильные дома и станции скорой помощи, женские консультации и молочные кухни, участковые врачи и больничные листы... В сущности, современная система здравоохранения в России построена на фундаменте, заложенном в начале ХХ века.


Военно-мобилизационный аспект

Разумная демографическая политика дала в распоряжение властей Российской империи огромный во­енно-мобилизационный потенциал, ставший основой русской военной силы. Недаром в начале ХХ века русскую армию сравнивали по мощи с паровым катком.

В ходе войн начала ХХ века русское командование достаточно разумно тратило вверенные ему человеческие ресурсы. Хотя новый характер боевых действий, проблемы с техническим оснащением и вооружением армии привели к высоким потерям, они были заметно меньше, чем в армиях противников и союзников России.

Так, например, даже в ходе проигранной русско-японской войны 1904–1905 годов русские потери оказались почти в два раза ниже, чем у победившего противника:

 

Потери сторон в Русско-японской войне 1904–1905 годов[2]

Армия                        Всего убито, умерло
                                      от ран, болезней 
                                      и скоропостижно,
                                      тыс. чел.

Русская                      44 441

Японская                   86 004

 

Именно высокие потери, понесенные японской армией, вынудили правительство Микадо первым поставить вопрос о заключении мира и подписать мирный договор на весьма умеренных условиях. Более того, подписание мира вызвало волнения в Японии, так как японскому обществу он показался несоразмерным с затратами и успехами своей страны в войне.

Генерал Н.Н. Головин в своем капитальном исследовании «Военные усилия России в Первой мировой войне» приводит следующие статистические данные, сравнивая русские потери с потерями союзной России Франции и ее главного противника — Германии (табл.).

В результате, несмотря на большие демографические потери Гражданской войны и красного террора, к началу Второй мировой войны мобилизационный потенциал населения нашей страны по-прежнему превосходил такой у ее основных противников.


Командные кадры

В конце XIX века в Российской империи была создана система профессиональных военных кадров, включавшая в себя начальное, среднее и высшее военное образование, подготовку офицеров запаса (через систему вольноопределяющихся), унтер-офи­церских кадров (через полковые школы и учебные команды). Качество русского военного образования оценивалось весьма высоко. Генерал А.И. Деникин отмечал в своих мемуарах: «Путем постепенных реформ перед Первой мировой войной в 1911 году все училища стали “военными”, и русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского».

Ключевую роль в управлении вой­сками играли офицеры, получившие образование в Академии генерального штаба. По оценкам генерала Деникина, они составляли 25% полковых командиров, 68–77% начальников пехотных и кавалерийских дивизий, 62% корпусных командиров.

С началом Первой мировой войны была развернута система ускоренной подготовки офицерских кадров, включавшая в себя как ускоренное обучение в военных училищах, так и подготовку офицеров нижнего уровня в упрощенных учебных заведениях — школах прапорщиков. В 1915 году в военные училища были направлены мобилизованные студенты гражданских высших учебных заведений, что позволило сохранить высокий общеобразовательный уровень офицерства.

Эта система доказала свою эффективность, сохранив до некоторой степени в условиях мировой войны должный уровень профессиональной подготовки и корпоративные традиции офицерства.

К концу 1917 года в рядах русской армии насчитывалось 276 тыс. офицеров и генералов. В ходе Гражданской войны большевики теми или иными способами мобилизовали в Красную армию более 70 тыс. офицеров, составивших основу ее командных кадров. К 1921 году в рядах РККА служило более 50 тыс. бывших офицеров, составивших почти 40% от всех командных кадров. Также через военные структуры советской власти прошло около 14 тыс. бывших белых офицеров, включая как бывших офицеров Российской императорской армии, так и тех, кто получил офицерский чин уже в рядах белых войск.

Если учесть офицеров белых и национальных армий, оставшихся после Гражданской войны в СССР, а также некоторую часть офицеров, не служившую в годы Гражданской войны ни у красных, ни у белых, то можно обоснованно предположить: на территории советской России осталось около 100 тыс. бывших офицеров.

Однако советское правительство, руководствуясь идеологическими соображениями, не только не востребовало полностью этот ресурс для подготовки вооруженных сил, но, напротив, приняло меры по сокращению его использования.

В 20-х годах ХХ столетия из РККА были уволены подавляющее большинство бывших офицеров Российской императорской армии. Увольнения шли как в рамках сокращения армии после Гражданской войны, так и в рамках чистки командного состава. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что бывшие офицеры были наиболее квалифицированными в военном отношении командирами новой армии, но они же вызывали и наиболее негативное отношение у советских руководителей.

«В РККА преимущественно в высших учреждениях на службе состоит значительное количество бывшего кадрового офицерства. Эта категория военспецов является по своему бывшему и социальному положению наиболее чуждой советской власти... Все они ждут падения советской власти», — цитирует документ НКВД тех лет современный историк*.

На рубеже 20–30-х годов в ходе так называемого дела «Весна» из армии было вычищено более трех тысяч бывших офицеров, значительная часть из них была арестована и расстреляна.

Увольнение бывших офицеров в запас после окончания Гражданской войны осуществлялось так, чтобы фактически исключить возможность призыва их обратно на военную службу. Это достигалось особыми формами военного учета, в результате которых бывшие офицеры подлежали мобилизации лишь в последнюю очередь и направлялись в этом случае в тыловые и вспомогательные войска.

При этом в системе учета военно­обязанных в Советском Союзе отсутствовало упоминание о службе резервиста в старой русской армии. Поэтому даже те офицеры, которые числились на военном учете, числились там без учета своего чина и в случае мобилизации подлежали призыву в качестве рядовых. Это распространялось и на бывших офицеров, уволенных в запас из РККА после окончания Гражданской войны, так как их увольнение произошло до введения в Красной армии персональных воинских званий в 1935 году (впрочем, то же относилось и к собственно красным командирам).

Таким образом, к концу 30-х годов на службе в РККА оставалось от 450 до 600 бывших офицеров русской императорской армии. Военный потенциал русского офицерского корпуса не был востребован советским руководством в ходе собственного военного строительства.

Это выглядит особенно парадоксальным, если учесть, что одной из главных проблем советских вооруженных сил накануне Великой Отечественной войны был недостаток как количественных, так и качественных командных кадров.

Как отмечают современные исследователи, «негативное влияние на уровень боеспособности стрелковых соединений и частей оказывало отсутствие опытных командных кадров, способных организовать боевую подготовку в соответствии с современными требованиями. На должностях командиров подразделений, частей и соединений оказались молодые офицеры с недостаточным опытом практической работы, а в некоторых случаях — просто слабо подготовлен­ные»[3].

На 1 января 1941 года списочная численность командно-начальствую­щего состава армии и флота составляла 579 581 человек, из которых проходили службу: в сухопутных войсках — 426 942, в военно-воздушных силах — 113 086, в военно-морском флоте — 39 553 человека, из них 7,1% имели высшее, 55,9% — среднее, 24,6% — ускоренное военное образование и 12,4% вообще не имели военного образования[4].

Примечательно, что в ходе боев Великой Отечественной войны оставшиеся в кадрах РККА бывшие офицеры русской армии сыграли большую, если не сказать выдающуюся роль, совершенно несопоставимую с их ничтожным количеством. Достаточно сказать, что на заключительном этапе войны из десяти командующих фронтами четверо были бывшими офицерами (штабс-капитаны Ф.И. Толбухин и А.М. Василевский, подпоручики Л.А. Говоров и И.Х. Баграмян), генеральный штаб возглавлял бывший поручик А.И. Антонов. Из оставшихся командующих фронтами пятеро были бывшими унтер-офицерами русской армии, и лишь один К.А. Мерецков не служил в ней вовсе.

Можно только предположить, как была бы устроена советская армия и как она воевала, если бы военный потенциал русского офицерского корпуса был бы использован для военного строительства и командования вооруженными силами.


Поколения, рожденные в империи

Всеобщая воинская повинность была восстановлена в СССР только 1 сентября 1939 года, до этого момента защита социалистического отечества считалась почетной обязанностью трудящихся, но всех граждан СССР. Пониженные в правах представители элитных сословий Российской империи, а также приравненные к ним, до этой даты не подлежали призыву на военную службу и не проходили какой-либо военной подготовки. К непризывным категориям относились лишенцы, кулаки, подкулачники (то есть значительная часть крестьянства), казачество (до 1936 года) и т.д. Многие из этих людей даже не состояли на военном учете, что в значительной степени затруднило призыв в армию в момент начала войны.

Как известно, война началась для Советского Союза с серии тяжелых поражений, в результате которых бы­ли не только потеряны значительные территории, но и фактически прекратила свое существование довоенная советская армия. Особенно трагическим обстоятельством стало то, что наибольшие потери армия понесла не убитыми и ранеными, а плен­ными. По данным комиссии С.В. Кри­вошеева, за III квартал 1941 года РККА безвозвратно потеряла 2 067 801 человека, что составило 75,34% от общей численности вступивших в бой войск, причем большую часть этих потерь наша армии понесла пленными. Всего за 1941 год в плен попало 2 335 482 бойца и командиров РККА, что составляет более половины от числа военнопленных за все годы войны, и большая часть из этих людей попала в плен в первые недели войны.

Столь большие потери пленными не могут быть объяснены исключительно военными причинами. Необходимо также учитывать социальные проблемы советского общества и главную из них — процесс трансформации общества под влиянием коммунистической идеологии в общество нового типа. В результате к 1941 году можно выделить следующие категории в составе общества:

— новое советское общество (в основном молодежь, те, кто был воспитан в советской системе ценностей или разделял ее);

— старое традиционное русское общество (считавшее советскую власть не своей, сохранившее традиционные ценности, включая православную веру и отношение к Отечеству);

— «болото» (те, кто утратил старые ценности, но не приобрел новые).

Эти группы были неравномерно представлены в вооруженных силах. Представители нового советского общества целенаправленно отбирались в элитные войска РККА — авиацию, механизированные части, войска НКВД, конницу. Кадры для них проходили особый отбор, причем не только традиционный медицинский или образовательный, но и идеологический. В качестве примера критериев такого отбора можно привести отрывок из приказа ГЛАВПУРа РККА по отбору военнослужащих для комплектования танковых экипажей:

«1. В экипаж отбирать военно­слу­жащих, беспредельно преданных нашей Родине, большевистской партии и Советскому правительству, бес­страш­ных, решительных, обладающих железным характером, способных на подвиги и самопожертвования людей, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не сдадут танк врагу.

2. В экипажи отбирать преимущественно из рабочих промышленности, транспорта и сельского хозяйства, а также студентов индустриальных вузов и техникумов. Подбирать людей, хорошо владеющих русским языком (русских, украинцев, белорусов).

3. Экипаж должен состоять из коммунистов, комсомольцев и непартийных большевиков, воспитанных в духе ненависти к врагу и непреклонной воле к победе»[5].

Все, кто не проходил такой отбор, отправлялись на комплектование пехоты: «Получается то, что к этой тяжелой службе в пехоте приходит молодежь нашей страны после отсева от комплектования авиации, артиллерии, танковых частей, конницы, инженерных частей, частей местной охраны и т.д. В результате — слабый, малорослый боец»[6], — констатировал в декабре 1940 года генерал Музыченко на совещании высшего командного состава РККА.

Несмотря на новый закон о воинской обязанности, представители неблагонадежных слоев общества концентрировались в основном во вспомогательных частях и структурах.

Все это привело к тому, что роковым летом 1941 года одни части дрались пусть неумело, но героически, другие же, при первых столкновениях с врагом, обращались в бегство. В архивах сохранились сведения не только о случаях массовой паники, но и о бегстве с фронта целых соединений РККА (199-я с.д. и 70-й с.к.).

Согласно Указу Верховного Совета СССР о мобилизации, призыву в армию подлежали военнообязанные 1905–1918 годов рождения, то есть с самого начала проходил массовый призыв в армию людей, рожденных и воспитанных до революции. Постепенно доля дореволюционных возрастов в призывных контингентах возрастала. Призыву подлежали военнообязанные вплоть до 1890 года рождения, и есть сведения о призыве более старших возрастов, вплоть до 1885 года.

Таким образом, начиная с 1941 года меняется социальный состав советской армии. На смену советским поколениям, воспитанным в советском духе, пришли люди, рожденные и воспитанные в Российской империи. Это не могло не оказать влияния на настроения и идеологию сражающейся страны.

Возможно, именно с этим процессом связано обращение советской идеологии к идеям защиты Отечества, русскому патриотизму, национальной исторической традиции. Само название войны — Великая Отечественная — для людей начала 40-х годов было отсылкой к Первой мировой вой­не, которая в Российской империи именовалась Второй Отечественной.

Объявленная мобилизация встретилась с определенными трудностями. Помимо большого притока добровольцев, многие из которых не состояли даже на военном учете, имели место и обратные явления — уклонение от мобилизации и дезертирство мобилизованных. Только в период с начала вой­ны до конца 1941 года органы НКВД задержали свыше 710 тыс. дезертиров и более 71 тыс. уклонистов*.

Причинами отказа от военной служ­бы были как социальные, так и политические. В появившихся в последние годы в печати неподцензурных мемуарах участников войны отразился сложный спектр настроений, с которыми советское общество встретило войну. Кавалер трех боевых орденов, офицер-танкист Арсентий Родькин вспоминал: «Честно говоря, воевать мне не хотелось, и если бы можно было не воевать, я бы не воевал, потому что не в моих интересах было защищать эту советскую власть.

Что ты удивляешься? Думаешь, что все “ура-ура” кричали?

В 1941 году моего дядю арестовали. В училище я узнаю, что он погиб где-то на Севере. Мне так обидно стало.

Я даже бежать из училища хотел, но потом решил, что кремлевские негодяи приходят и уходят, а Родина все же остается. Меня сильно задевало, что какая-то там немчура дошла до Волги. Как это так?! Надо, как говорится, дать им по рогам.

Так что я на фронте Родину защищал, а не советскую власть»[7].

После призыва военнообязанных изменился и возрастной состав армии. На смену молодежи в возрасте 18–22 лет пришли люди в возрасте от 30 до 40. К сожалению, у нас нет в настоящее время сведений о среднем возрасте военнослужащих советской армии в годы войны. Некоторые предположения можно построить на основании статистики потерь.

В расчетах комиссии С.Кривошеева указано следующее распределение:

 

20 лет и моложе — 1560,3 тыс. чел. (18%);

21–25 лет — 1907,0 тыс. чел. (22%);

26–30 лет — 1517,0 тыс. чел. (17,5%);

31–35 лет — 1430,3 тыс. чел. (16,5%);

36–40 лет — 1040,2 тыс. чел. (12%);

41–45 лет — 693,5 тыс. чел. (8%);

46–50 лет — 433,4 тыс. чел. (5%);

51 год и старше — 86,7 тыс. чел. (1%).

 

Таким образом, на советские возраста (до 26 лет) приходится 40% потерь, а больше половины (60%) — на поколения, рожденные и воспитанные в Российской империи. Необходимо также учитывать, что значительная часть потерь молодежи приходится на 1941 год, когда была разгромлена кадровая Красная армия, основу личного состава которой составляли призывники 1920–1921 годов рождения.

Изменение возрастного состава РККА сказалось и на настроениях армии. Если предвоенная Красная армия всячески подчеркивала отсутствие преемственности с дореволюционной русской армией, то в годы войны обращение к опыту прошлого пошло буквально явочным порядком.

Герой романа К.М. Симонова генерал Серпилин (сам бывший унтер-офицер русской армии) обращает внимание на этот момент:

«— Никак нет, товарищ генерал, — сказал солдат.

“Черт его знает, — подумал Серпи­лин, — не вводили мы этого «никак нет» и не культивировали; само собой, незаметно из старой армии переползло и возродилось, и все чаще приходится его слышать... Парень молодой, не с собой его принес, здесь приобрел”».

Явочным порядком в армии возродились понятия «офицер», «офицерство». Если до войны официальным названием комсостава РККА было «красный командир», то начиная с 1941 года в документах все чаще появляется слово «офицер», официально закрепленное в армии с 1944 года.

В этом же контексте можно рассматривать и реформу обмундирования советской армии, включавшую в себя возвращение близкой к дореволюционной системе знаков различия в форме погон. Если до войны погоны сами по себе являлись символами контрреволюции, то теперь они заняли свое привычное место на плечах русских солдат и офицеров.

Приход старших поколений способствовал и повышению стойкости войск с учетом психологического и мировоззренческого факторов. Важной частью подготовки солдата к войне и к бою является подготовка его к возможной смерти. В армии Российской империи мотив возможной и почетной смерти в бою рассматривался в религиозном контексте как смерть за веру православную, царя и Отечество, как уподобление в смерти Христу.

Основной принцип отношения к смерти четко выражен в солдатской песне середины XIX века — «Жизни тот один достоин, кто на смерть всегда готов». Смерть в бою считалась вероятной, более того — практически неизбежной. Солдат царской армии шел в бой умирать:

«Мы смело на врага за русского царя на смерть пойдем вперед, своей жизни не щадя» (песня Павловского юнкерского училища);

«За царя и за Россию мы готовы умирать» (солдатская песня);

«Марш вперед! Смерть нас ждет! Наливайте чары...» (песня Александрийского гусарского полка);

«Под ним умрет драгун беспечный, сложивший голову в бою» (песня 12-го Стародубовского драгунского полка);

«Коль убьют на бранном поле, так со славой погребут, а без славы да неволей все когда-нибудь помрут» (песня лейб-гвардии конно-гренадерского полка).

Такие песни приучали солдат к мысли о возможности смерти в бою, учили не бояться смерти, готовили к ней. В основе этой подготовки было православное учение о смерти и загробном мире. Воин русской армии воевал за веру, царя и Отечество, и смерть в бою рассматривалась не только как воинский, но и как религиозный подвиг.

Советское атеистическое мировоззрение всячески избегало темы смерти. В советских песнях погибали враги («летели наземь самураи», «несем победу родине и смерть ее врагам»), а герой неизменно оставался жив. Более того, когда в 1941 году поэт Алексей Сурков сочинил свою знаменитую «Землянку» («Бьется в тесной печурке огонь...»), песня вызвала критику политических органов армии, а в 1942 году была даже запрещена к исполнению, так как в строчках «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага» был усмотрен «упаднический момент». Поэт получил письмо от фронтовиков, возмущенных подобным запретом: «Напишите вы для этих людей, что до смерти четыре тысячи и английских миль, а нам оставьте так, как есть, — мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до смерти».

Советская молодежь, воспитанная в атеистическом духе, была оставлена идеологией один на один с неизбежным страхом смерти в бою, что тоже увеличивало потери. Пример того, как страх смерти овладевает душой человека и обрекает его на панику и гибель, мы находим в книге писателя-фронтовика Бориса Васильева «А зори здесь тихие...»:

«А Галя уж и не помнила об этом свинце. Другое стояло перед глазами: серое, заострившееся лицо Сони, полузакрытые, мертвые глаза ее и затвердевшая от крови гимнастерка. И... две дырочки на груди. Узкие, как лезвие. Она не думала ни о Соне, ни о смерти, — она физически, до дурноты ощущала проникающий в ткани нож, слышала хруст разорванной плоти, чувствовала тяжелый запах крови. Она всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном, и сейчас хотела бы забыть это, вычеркнуть — и не могла. И это рождало тупой, чугунный ужас, и она шла под гнетом этого ужаса, ничего уже не соображая.

Федот Евграфыч об этом, конечно, не знал. Не знал, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями сейчас взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив...»

Таким образом, оставленный Российской империей демографический потенциал дал советскому руководству те самые людские ресурсы, которые позволили выдержать удар агрессора, заново создать армию, выстоять и победить. И когда мы говорим о солдатах-победителях 1945 года, мы должны помнить, что большинство из них родилось и получило воспитание во времена Российской империи.

Указание на этот факт никоим образом не умаляет подвига более молодых поколений, рожденных и воспитанных в СССР. В годы Великой Отечественной войны с врагом сражалось все население страны. Все внесли свой вклад в Победу. И важную роль в ней сыграло наследство старой России. Человеческий потенциал — самая ценная часть этого наследия.



[1] Ульянова Г.Н. Здравоохранение и медицина // Россия в начале ХХ века: Исследования. М., 2002. С. 635.

[2] Россия и СССР в войнах XX века: Потери вооруженных сил / Под ред. Г.Ф. Кривошеевой, В.М. Андроникова, П.Д. Бурикова, В.В. Гуркина, А.И. Круглова, Е.И. Родионова, М.В. Филимошина. М.: Олма-Пресс, 2001.

[3]  1941 год: Уроки и выводы. М.: Воен­издат, 1992.

[4] Комал Ф.Б. Военные кадры накануне войны // ВИЖ. 1990. № 2.

[5] ЦАМО. Ф. 32. Оп. 920 265. Д. 3. Л. 186. Подлинник (Документ опубликован в Интернете Г.Пернавским.)

[6] Из выступления генерал-лейтенанта И.Н. Музыченко на совещании высшего командного состава РККА в декабре 1940 года. Текст опубликован на сайте «Военная литература» http://militera.lib.ru/docs/da/sov-new-1940/11.html

[7]  Драбкин А. Я дрался на Т-34. М.: Яуза, 2005. С. 241.