ОСТАВЬТЕ СВОЙ ОТЗЫВ

ФОРМА ОБРАТНОЙ СВЯЗИ




В этот день

В этот день

Меню

emblem
logo
emblem

статьи

29 июля | 2020 Автор: Admin

Самые корни векового государственного уклада будут подорваны…

Глобалисты против Российской империи. По сообщениям агентуры Охранного отделения.

П. В. Мультатули

События, происходящие в Соединенных Штатах Америки, Европе, история с пандемией, навязывание так называемого «дистанта» в образовании, чипизация, планы полного отказа от наличных денег, попытки дестабилизации ситуации в России уже не оставляют никаких сомнений в их слаженности и продуманности. Нет сомнений, что главной целью этих действий является тотальная глобализация общества, уничтожение высших человеческих ценностей: религии, семьи, свободы выбора, а затем и свободы как таковой. Национальные различия должны исчезнуть, так же как и национальные государства. Вместо них должно появиться одно всемирное объединение с единым правительством, которое одно только будет иметь право и возможности иметь и руководить силовыми структурами. Электронный «концлагерь» перестает быть «страшилкой» маргиналов, а становится мрачной реальностью. Такой же мрачной реальностью являются и глобалисты с их структурами, и руководимое ими «глубинное» правительство. Но эти силы появились не вчера, и даже не позавчера. Их корни уходят вглубь веков, а их идеология является несомненно инфернальной. В настоящей статье мы решили обратиться к материалам Особого отдела Департамента полиции, в частности его начальника и сотрудника Леонида Александровича Ратаева, который уже в начале ХХ века указывал на планы зарождающегося мирового глобализма.

В своих донесениях Л. А. Ратаев на основе донесений агентуры подробно освещал историю появления и цели глобалистских структур, которые тогда определялись понятием всемирного масонства. Ратаев сообщал, что центр американского масонства находится в Чарльстоне, который является резиденцией масонского «патриарха», «верховной догматической директории всемирного масонства» и «святого всемирного совета», состоявшего из десяти высокопосвященных масонов. «Патриарху» подчинялись так называемые «треугольники» (управление масонскими сообществами в разных странах). «Треугольники» руководили «провинциями»[1].

В середине XIX столетия масонским «патриархом» был избран Альберт Пайк (1809–1891), который был выходцем из масонства Шотландского ритуала. В 1874 году Пайк вошел в контакт с тайным обществом «Бнай-Брит». Между «святым всемирным советом» и «Бнай-Брит» был заключен договор о создании единой организации. Подчиненные «Бнай-Бриту» ложи США, Англии, Франции и Германии были объединены в «Конфедерацию», центр которой находился в Гамбурге[2]. Там же, в Гамбурге, был образован общемасонский «великий патриарший совет», в который вошли все «избранные ложи». Причем оговаривалось, что «ни одна из лож, ему подвластных, не должна никогда нигде упоминаться»[3].

В 1892 году в Брюсселе состоялся масонский съезд, который провозгласил главную цель масонства – создание «Всемирной Республики»[4]. В 1905 году Л. А. Ратаев подчеркивал: масонские круги считают, что «на долю Франции выпала высокая задача повсюду организовывать демократию и тем постоянно подготавливать достижение масонского идеала — Всемирной Республики»[5]. В 1910 году эта цель была развита и уточнена на очередном масонском съезде в том же Брюсселе. Там было признано, что «человечество идет к вселенской международной организации. Причины: 1) развитие путей сообщения; 2) расширение международного рынка; 3) постепенное исчезновение этнографических особенностей; 4) проникновение образования в народные массы всех стран, следствием чего явится образование как бы вселенской человеческой совести. Все эти причины способствуют возникновению международной организации, из коей впоследствии будут созданы международные правительственные организации. В недалеком будущем человечество придет к идее создать органы международного законодательства и международный парламентский союз»[6].

Одной из самых влиятельных сил в формировании и осуществлении мирового глобализма была английская тайная организация «Круглый Стол»[7], созданная в 1891 году. Первым администратором «Круглого Стола» был Сесиль Джон Родс. Своим богатством он был обязан клану Ротшильдов. Именно их банк предоставил Родсу деньги для открытия своего дела по добыванию алмазов в Южной Африке[8]. Среди членов-основателей — лорд Реджинальд Эшер, лорд Альфред Мильнер, лорд Артур Бальфур и сэр Джордж Уильям Бьюкенен[9], все — видные государственные деятели Англии. С ним был тесным образом связан и Дэвид Ллойд-Джордж. Впоследствии, во время Версальской конференции, все ближайшие советники Ллойд-Джорджа были членами «Круглого Стола». Основной задачей группы было распространение британского господства на весь мир («объединение всего мира под господством Англии»), а также введение английского языка в качестве всемирного[10]. На самом деле Англия рассматривалась «Круглым Столом» только как плацдарм для осуществления главной цели общества — установления нового мирового порядка путем так называемого организованного хаоса.

Другим центром, активно поддерживающим идею мирового правительства, было сообщество ведущих американских финансовых и промышленных магнатов, штаб-квартирой которых был деловой центр, располагавшийся в небоскребе на Бродвее-120. Поэтому его можно условно назвать Бродвейским сообществом. В него входили представители крупнейших банкирских домов и финансово-промышленных кругов США: Джон Морган, Якоб Шифф, Кун Лоеб, Чарльз Крейн, Роберт Доллар, директор Федеральной резервной системы США банкир Пол Варбург. Кстати, именно он заявлял: «Нравится вам это или нет, но мы создадим мировое правительство. Не кнутом, так пряником».

В начале ХХ века главным врагом глобалистов была Российская империя. Уже в 1895 году Департамент полиции в докладной записке сообщал: «Ныне боевой аппарат масонства усовершенствован, и формы грядущего натиска откристаллизовались. Испытанным боевым оружием масонства уже послужил экономический фактор — капитализм. Разжигание бессознательной ненависти в народной толще против всех и вся — таков второй и главный наступательный ход, выдвинутый ныне масонством в России. Этой мутной волной намечено потопить Царя не только как Самодержца, но и как Помазанника Божия, а тем самым забрызгать и последний нравственный устой народной души — Православного Бога. Пройдет всего каких-нибудь десять – двадцать лет, спохватятся, да будет поздно: революционный тлен уже всего коснется. Самые корни векового государственного уклада будут подорваны».

В 1910 году посол России в САСШ (Северо-Американские Соединенные Штаты) барон Р. Р. Розен писал министру иностранных дел А. П. Извольскому: «На первый план выступает личность г-на Якова Шиффа, фанатического ненавистника России. <…> Господин Шифф проникнут чувствами фанатической, не знающей никаких пределов ненависти к России, нанести удары которой всякими доступными ему средствами он считает своей священной обязанностью. В этих видах он не только финансировал японскую войну, но и участвовал в финансировании русской революции, причем, несмотря на его несомненный ум, он серьезно убежден в том, что русская государственность находится на краю гибели и ждет только последнего удара, чтобы развалиться».[11]

В 1905 году Л. А. Ратаев сообщал: «Отличительная черта всех этих великих востоков — это полная ненависть к России, которая остается у них оплотом всех реакционных сил всей Европы»[12]. По сведениям заграничной агентуры Охранного отделения, «Великий Восток уже пошел по этому пути, держа все свои действия и решения в строжайшей тайне»[13]. По тем же сведениям, «великий оратор» Великого Востока Сержан выразил уверенность, что русский народ «отправит международный капитализм, царя и царизм на большое кладбище истории. Мы уверены, что в скором времени Свобода, Равенство и Братство будут царствовать в этой великой стране»[14]. Заграничная агентура Охранного отделения сообщала: «Можно ожидать от Великого Востока Франции самого широкого содействия противоправительственным планам русских революционных элементов»[15]. При этом, по сведениям Л. А. Ратаева, уже к моменту революции 1905 года в России Великий Восток Франции напрямую зависел от американо-глобалистского олигархического сообщества[16].

Император Николай II был серьезно обеспокоен ростом влияния масонства на русское общество и участием масонских лож в революционном движении. В разгар революции государь вызвал к себе начальника Департамента полиции А. В. Герасимова. Последний вспоминал: «Государю Императору Николаю было тогда 36 лет. Его красивый облик, умные доброжелательные глаза, спокойный и серьезный вид произвели на меня глубокое впечатление. Царь весьма интересовался вопросом о масонской ложе. Он слыхал, что существует тесная связь между революционерами и масонами»[17].

По непонятным причинам А. В. Герасимов был склонен преуменьшать роль масонов, фактически отрицая их участие в революции. Он пытался уверить в этом царя, но цели своей не достиг. «Моя информация, — признавал Герасимов, — явно не убедила Государя, ибо он дал мне поручение передать Столыпину о необходимости представить исчерпывающий доклад о русских и заграничных масонах»[18]. Б. А. Старков отмечал: «Подрывная деятельность масонства сильно тревожила российские власти и особенно Императора Николая II. Свои соображения и опасения по этому поводу он высказал министру внутренних дел П. А. Столыпину. Тот, в свою очередь, также считал, что следствие Департамента полиции о подрывной деятельности масонов ведется неудовлетворительно. По его приказанию Департамент полиции усилил деятельность по сбору сведений о масонстве. В частности, был назначен специальный эксперт по этой проблеме. Им стал старший помощник делопроизводителя, коллежский асессор Борис Кирович Алексеев. Для сбора необходимой информации он был командирован в Париж. Здесь его соратником стал бывший заведующий заграничной агентурой Департамента полиции, весьма опытный оперативник Леонид Александрович Ратаев. Б. К. Алексеев через посредничество Л. А. Ратаева вошел в контакт с руководством Антимасонской лиги и, в частности, с аббатом Турмантеном. Материал, собранный Алексеевым, позволял ему сделать выводы о том, что пропаганда масонства в России исходит не только из Франции и что французское масонство прямо зависит от еврейского капитала. Сводка докладов Алексеева была представлена Столыпину, который внимательно ознакомился с планом совместной с Антимасонской лигой борьбы и требуемой для этого суммой денег, а затем выразил желание, чтобы этот проект получил непосредственную санкцию императора, лично интересующегося масонским вопросом»[19].

Особые поручения, которые выполнял для Департамента полиции Б. К. Алексеев, заключались в аналитической разработке и выявлении деятельности масонских лож в высших эшелонах власти Российской империи. С этой целью он вошел в контакт с антимасонскими силами на Западе. В целях борьбы с разрушительными идеями масонства во Франции еще в 1893 году было основано Assotiation Antimaçonique («Антимасонское общество»). Около него группировались все католические и роялистские силы Франции. Среди членов общества были депутаты, сенаторы, генералы, адвокаты, офицеры и публицисты. Большинство членов, носящих название «sociétaires» («участники») или «adhérents» («единомышленники»), были глубоко засекречены[20]. Во главе этой Антимасонской лиги стоял адмирал, сенатор, граф Ж. М. де Кювервилль, но подлинным ее руководителем был аббат Ж. Турмантен, занимавший скромную должность секретаря. По сообщениям Ратаева, Турмантену «всецело и безоговорочно доверяется вся сложная и трудная организация добывания обличающих масонство сведений. Аббату Турмантену служит громадная сеть рассыпанных по всей Франции и даже за границей агентов; некоторые намеки позволяют думать, что аббат имеет своих агентов и в России. В настоящее время состояние его агентуры блестящее, существуют ходы даже к ультрасекретным постановлениям верховного масонства»[21].

Контакты доверенных лиц императора Николая II с «Антимасонским обществом» точно зафиксированы, начиная с 1905 года. Именно в этом году чиновник по особым поручениям МВД Б. К. Алексеев установил постоянный контакт с аббатом Ж. Турмантеном. Причем тот сказал Алексееву: «Если русское правительство придет мне на помощь, я с удовольствием буду работать для России и для царя, которого я очень люблю. Дайте мне средства, и я представлю Вам всю подноготную масонства»[22]. Известно, что через «Антимасонское общество» Алексеев получал чрезвычайно важные сведения о подрывной деятельности масонских лож в России. Бывший директор Департамента полиции С. П. Белецкий на допросе следственной комиссии Временного правительства рассказывал, что Б. К. Алексеев составлял для государя доклады о масонстве, особенно по деятельности французских и германских лож[23].

Еще одно интересное сообщение агентуры Охранного отделения относится к 1908 году. В нем говорится о проживающем в Нью-Йорке выходце из России, известном под псевдонимом Иван Народный. Тот позиционировал себя представителем «Временного правительства России», главный штаб которого находился якобы в Москве. Иван Народный выпустил «манифест» об учреждении Соединенных Штатов России. «Мы провозгласили конституцию, — говорилось в «манифесте», — подобную конституции САСШ, с президентом, избираемом на три года, с Думой в качестве нижней палаты и Сенатом — верхней палатой»[24]. По этой «конституции» Россия разделялась на 13 штатов, а царь объявлялся «преступником, недостойным править народом с точки зрения международной справедливости и естественного права». Именем «русского народа» ему объявлялось, что он лишается престола, а династия его – всех «прав в России». Народный был убежден, что революция в России наступит в 1915 году. Тогда, в 1908 году, всем, включая политических русских эмигрантов, все это показалось забавным бредом помешанного. Но, глядя из сегодняшнего дня, когда становится понятным, что Иван Народный «угадал» обстоятельства свержения с престола императора Николая II, практически точно назвал количество республик будущего СССР и даже государственное устройство Российской Федерации в 1993 году, смеяться как-то не хочется.


________________________________________

[1] ГА РФ. Ф. 102. ОО ДП. 1905. Ч. 12.2 (2). Л. 21.

[2] ГА РФ. Ф. 102. ОО ДП. 1905. Ч. 12.2 (2). Л. 22.

[3] ГА РФ. Ф. 102. ОО ДП. 1905. Ч. 12.2 (2). Л. 21.

[4] ГА РФ. Ф. 102. ОО ДП. 1905. Ч. 12.2 (2). Л. 40.

[5] ГА РФ. Ф. ДП ОО. 1905, № 12. Ч. 2. Л. 143.

[6] ГА РФ. Ф. 102. ДП ОО. 1905. Д. 12. 2(2). Л. 43.

[7] Quigley (Caroll). The Anglo-American Establishment. New York: Books In Focus, 1981. 354 р. Р. 87–117.

[8] Wesseling (Henri). Le Partage de l'Afrique: 1880-1914. Denoel, 1991. 576 р.

[9] Epiphanius. Maçonnerie et seсtes secrètes : le côté caché de l’Histoire. Publications du «Courrier de Rome». Nouvelle édition 2005. P. 229.

[10] The Times. 1925, 25 July.

[11] Россия и США: дипломатические отношения 1900-1917: документы под общ. ред. акад. А.Н. Яковлева. М.: Межд. фонд «Демократия», 1999. С. 171–173.

[12] ГА РФ. Ф. 102. ОО ДП. 1905. Ч. 12.2 (1). Л. 1.

[13] ГА РФ. Ф. 102. ДП ОО. Оп. 1905. Ч. 12. 2(2). Л. 3.

[14] ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 771. Л. 7.

[15] ГА РФ. Ф. 102. ОО ДП. 1905. Ч. 12.2 (1). Л. 3.

[16] Старков Б. А. Указ. соч. С. 233.

[17] Герасимов А. В. На лезвии с террористами. М., 1991. С. 98.

[18] Там же. С. 98.

[19] Старков Б. А. Охотники на шпионов. Контрразведка Российской империи 1903-1914. СПб., 2006. С. 234.

[20] ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 771. Л. 5.

[21] ГА РФ. Ф. 102. ДП ОО. 1905. Ч. 12.2. Л. 4.

[22] ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1905. Ч. 12.2. Л. 4–5 об.

[23] ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 231 (1). Л. 66–67.

[24] ГА РФ. Ф. 102. ДП ОО. 1908. Д. 526. Л. 20.

статьи

17 июля | 2020 Автор: Admin

К очередной годовщине Екатеринбургского злодеяния

«Они умерли мучениками за все человечество…».

В этом году исполняется 102 года со дня злодейского убийства в Екатеринбурге святой Царской Семьи. Только сегодня мы в полной мере можем понять истинность слов следователя Н.А. Соколова: «Скорбные страницы о страданиях Царя, говорят о страданиях России». Не вызывает сомнения, что понимание сути подвига Царской Семьи приводит к пониманию того, что произошло с Россией в ХХ веке. Нельзя не согласиться с американским историком Р. Пайпсом: «Цареубийство стало первым шагом человечества на пути сознательного геноцида. Тот же ход мыслей, который заставил большевиков вынести смертный приговор Царской Семье, привёл вскоре и в самой России, и за её пределами к слепому уничтожению миллионов человеческих существ, вся вина которых заключалась в том, что они оказались помехой при реализации тех или иных грандиозных замыслов переустройства мира». Сокрытие правды о Царской Семье и, в особенности, об обстоятельствах ее убийства, до сих пор является одной из главных целей влиятельных мировых сил в отношении России.

Убийство Императора Николая II и его Семьи было не просто большевистской расправой по политическим соображениям и тем более не сговором кучки исполнителей из так называемого Уралоблсовета. Убийство в Ипатьевском доме явилось результатом осуществления планов глобалистского сообщества по установлению в мире нового безбожного мирового порядка. Уничтожение русского Царя, его Рода и Державы, должно было, по замыслам организаторов убийства, привести к глобальному изменению мира, в котором не было места Христу и Его Церкви. Император Николай II, и в силу своих личных свойств, и в силу того, что он был Православным Царем, был главным врагом мировой революции. Поэтому, убийство Царской Семьи носило не характер политического или уголовного акта, а имело сакральные и духовные причины. Убийство Царской Семьи является изуверским злодеянием. Известный литературный критик и поэт Г.В. Адамович назвал «день 17 июля 1918 года» «одним из самых темных, самых бесчеловечных», выражая надежду, что настанет то время, когда в России открыто признают грех цареубийства и «если этого дня никогда не будет, лучше бы не быть русским».

Сегодня, иногда приходится слышать нелепые и малодушные высказывания, что в Екатеринбурге убили не Царя, а «гражданина Романова». Но как отмечал Святитель Иоанн Шанхайский: «Под сводом екатеринбургского подвала был убит Повелитель Руси, лишенный людским коварством Царского венца, но не лишенный Божией Правдой священного Миропомазания». А.Н. Боханов, в свою очередь, утверждает: Николай II «оставался национальным символом, знаком русской государственной традиции, живым образом Великой Православной Империи. Поэтому и уничтожали в Екатеринбурге не «бывшего полковника Романова», не «бывшего Императора», а именно — Царя, последнего не только в отечественной, но и в мировой истории».

Пьер Жильяр точно выразил это мировое значение Царской жертвы: «Государь и Государыня верили, что умирают мучениками за свою Родину — они умерли мучениками за все человечество». В связи с этим, последствия убийства русского Царя тяжким возмездием легли на весь мир. Святитель Иоанн (Максимович) свидетельствовал: «Убийство Императора Николая II и его семьи является исключительным как по виновности в нем русского народа и других народов, так и по его последствиям». Простой анализ позволяет сделать однозначный вывод: злодеяния большевизма, нацизма, маоизма, красных кхмеров, уничтожение Дрездена, атомная бомбардировка Хиросимы, — стали возможны только после убийства Божьего Помазанника, то есть Удерживающего.

Нам до конца неизвестны ни обстоятельства этого убийства, ни его исполнители. Слова одного из организаторов злодеяния П. Войкова «мир никогда не узнает, что мы с ними сделали» до сих пор не утратили свою актуальность. Тема ритуального убийства Царской Семьи у многих исследователей вызывает чувство отторжения, хотя сам факт существования ритуальных убийств признается сегодня и правоохранительными органами, и общественностью. Причины такого отторжения заключаются с одной стороны, в навязывании отрицательных стереотипов, определяющих любые попытки исследования этой темы как «ненаучные» домыслы, вызванные «антисемитскими» предрассудками, а с другой стороны в упрощении темы, сведению ее к несуществующему «еврейскому» ритуальному убийству. От обеих этих крайностях надо уходить.

Убийство Государя Императора Николая II и его Семьи стало следствием всей жизни и деятельности последнего Самодержца, тем нравственным выбором, который он сделал и которому был верен всю жизнь: верности Христу, России и долгу царского служения. Императору Николаю II было даровано Свыше особое духовное качество — чувствовать Волю Божью при решении важнейших вопросов, определяющих судьбу России. Покорность Воле Божьей, для Императора Николая II иногда означала отказ от своих желаний и решений, какими бы верными они ему бы не казались. Отсюда вытекало особое отношение Императора Николая II к своему служению как к жертве, мученичеству во имя России: «Быть может, необходима искупительная жертва для спасения России. Я буду этой жертвой. Да свершится Воля Божья. Полковник Е.Э. Месснер определял Императора Николая II как Великомученика «с первого дня царствования (с Ходынки) и до последнего дня (отречения во Пскове). Каково величие души: царствовать в сознании обреченности и под мученичеством безнадежности выполнять свой царский долг, нести бремя державности!».

Императору Николаю II оставался только один путь: мученичества. Государь это хорошо сознавал. По словам архиепископа Нафанаила (Львова) «Государь отверг себя, взяв крест свой, и последовал за Христом. И как он был одинок! В этом ведь тоже глубокая Христоподражательность его подвига».

На пути этого мученичества, Царская Семья явила величайший нравственный подвиг самопожертвования во имя Правды, во имя России. Как писал П. Жильяр: «Их истинное величие не проистекало от их царственного сана, а от удивительной нравственной высоты, до которой они постепенно поднялись. Они сделались идеальной силой. И в самом своем уничтожении они были поразительным проявлением той удивительной ясности души, против которой бессильны всякое насилие и всякая ярость и которая торжествует в самой смерти».

От осознания величия подвига Царской Семьи русским народом, во многом зависит и воскрешение самой России. Приснопоминаемый Патриарх Московский и всея Руси Алексий II говорил о необходимости истинного всенародного покаяния: «Грех цареубийствапроисшедшего при равнодушии граждан России, народом нашим не раскаян. Будучи преступлением и Божеского, и человеческого закона, этот грех лежит тяжелейшим грузом на душе народа, на его нравственном сознании. Несколько поколений за это время успело сменить друг друга, но память о совершенном беззаконии, чувство вины за его нераскаянность не изгладились в народе нашем. Убийство Царской Семьи — тяжкое бремя на народной совести, которая хранит сознание того, что многие наши предки посредством прямого участия, одобрения и безгласного попустительства — в этом грехе повинны. Покаяние же в нем должно стать знамением единства наших людей не по форме, а по духу. И сегодня мы, от лица всей Церкви, от лица всех ее чад, усопших и ныне живущих, приносим пред Богом и людьми покаяние за этот грех. Прости нас, Господи! Мы призываем к покаянию весь наш народ...».

Правда об обстоятельствах Екатеринбургского злодеяния всегда была опасна для его организаторов и их духовных преемников. С первых же дней, когда век тому назад белым следствием была открыты первая страница уголовного дела по факту Екатеринбургского злодеяния, со стороны могущественных сил, как в России, так и за её пределами, началась изощрённая деятельность по введению следствия в заблуждение. Начальник управления Екатеринбургского уголовного розыска А.Ф. Кирста, впоследствии заподозренный в тайном сотрудничестве с большевиками и отстранённый от дела, постоянно пытался внушить следствию, что Царскую Семью вывезли в Пермь. Затем, тот же Кирста обнаружил «свидетелей», которые утверждали, что в сентябре 1918 г. видели избитую молодую женщину, назвавшуюся Великой Княжной Анастасией, и даже «опознавали» ее на фотографии Царской Семьи. Другой «свидетель» уверял, что видел, как от Екатеринбурга отошёл поезд, в котором, как ему сообщили, был Государь и Государыня. Все проверки показаний подобных «свидетелей», выявляли ложность, сознательную или нет, их сообщений. Вполне возможно, что некоторых из этих людей специально вводились большевиками в заблуждение, показывая неких людей, выдаваемых за Царскую Семью. Но поразительно, что этот обман явился основой для большого числа фальсификационных «исследований», которые не прекращаются и в наши дни.

Каждая годовщина Екатеринбургского злодеяния используется силами зла для оклеветания, умаления, искажения святого Подвига Царской Семьи, к которой определенные силы испытывают чувства необъяснимой ненависти. Эта ненависть древняя и всеохватывающая, и не Государь Император Николай Александрович является её главным объектом. Ведь его жизнь и кончина есть следствие верности Христу и подражание Его Вселенскому Подвигу. Государь наш любил Христа Спасителя больше своей земной жизни. Именно за это так ненавидели его враги, именно поэтому его так ненавидят сегодня духовные наследники эти врагов. Для духовных наследников богоборческой античеловеческой системы большевизма, нет ничего опаснее, чем покаяние русского народа перед своим умученным Царем и его Семьей. «Покаяние» — означает «изменение»: изменение состояния души, образа мысли, отношения к жизни. Как писала из Тобольска святая Государыня Императрица Александра Феодоровна: «Надо перенести, очиститься, переродиться». Это предстоит пройти всем, кто не хочет вновь вернуться в большевистское прошлое, где поклонялись не Богу и даже не человеку, а злейшему врагу их. Покаяние перед Царской Семьёй означает возвращение к ее духовным ценностям, которые были квинтэссенцией духовных ценностей Православной России.

Государь Николай II является бессмертным примером христианского политика, человека и семьянина, примером бескорыстной, жертвенной любви к России, её народу, её истории. Сколько сил, сколько стараний приложили его враги с тем, чтобы оклеветать имя Государево, предать его забвению, опорочить, очернить. Убили Царскую Семью, снесли Ипатьевский дом, 70 лет лгали, клеветали, порочили… И что же? Имена убийц и клеветников давно забыты, а Царь и его Семья прославлены и получили венец от Господа, на месте Ипатьевского дома вырос величественный храм, куда стекаются люди со всего мира, чтобы поклониться Святым Царственным Мученикам. Убийцы и клеветники называли Государя «слабым», «безвольным» и «кровавым», а в ответ весь мир услышал: «не зло победит зло, а только Любовь».

 



Автор: Петр Мультатули.

статьи

13 июля | 2020 Автор: Admin

Воспоминания о России. Митрополит Виталий (Устинов)

Я родился в 1910 году. Другими словами, я застал царскую Россию в продолжении моих первых семи лет. Я помню ее в деталях, а главным образом помню ее дух. Я не могу точно описать, что я чувствовал и что осталось в глубине моей души. Но я только знаю одно, что в царское время все было спокойно и благочестиво. Бывало, выйдя в сад, слышишь перезвон церковных колоколов. Так хорошо и сладко было на душе, будто небо спускалось на землю и чувствовался непонятный, глубокий мир. Запомнил я все это скорее не просто памятью, а сердечной памятью.

 

Мое самое дорогое воспоминание, это приезд Государя Николая II и Его семьи в Севастополь. Это был настоящий праздник. Во всех домах были вывешены флаги. В воздухе чувствовалось общее волнение.

 

Сам Государь в это время с наследником посещал крейсера. Пока Государь беседовал с офицерами, Царевич путешествовал с одного корабля на другой. Далеко было слышно «Ура! Ура!» матросов, которые приветствовали мальчика. Государь обратил на это внимание и, когда ему сказали, что происходило, он приказал Наследнику не отвечать. Бедный Алексей был страшно огорчен, когда на его приветствие морякам не последовало ответа. Он чуть даже не заплакал. Тогда все матросы ответили ему. После этого Государь приказал его привезти к нему и на этом дело кончилось.

 

Я помню эту незабываемую разницу, когда грянула революция. Все переменилось. Небо изменилось. На всех напал мистический страх. Все потеряли душевный мир. Все стали вести себя раздражительно. Появились новые песенки, которых мы никогда не слыхали раньше, и настолько пошлые, что я даже не стану их передавать, настолько все это противно, настолько это все низко и пошло. Вообще пошлость появилась повсюду. У меня была няня, с которой я часто ходил в город. В этот день няня шла на почту и я с ней. В то же самое время по той же улице шла красная, большевицкая манифестация и пели песенку: «Вставай, подымайся рабочий народ...!» Когда они проходили мимо нас, я вцепился в юбку няни и со страхом проговорил: «Няня, няня, смотрите, они все злые, они все злые!» Это было видно по их глазам. Это было видно по их походке. Это, вообще, уже были не люди, а злодеи. Ребенок это понимает своим сердечным, проникновенным умом.

 

Русская революция была восстанием русского хама. Я помню, что было опасно в то время интеллигентному лицу появляться на улице. Ходили банды черноморских матросов, которых объявили «героями революции», потому что революция началась именно матросами Черноморского флота. Люди, принадлежащие к интеллигентному, ученому классу, выходя на улицу, одевали на себя грязные кепки, самые изношенные костюмы. Все это делалось, лишь бы не казаться интеллигентными людьми. Помню, как мой дядя у дворника взял грязную кепку, дырявый, заплатанный пиджак и только в таком виде рискнул выйти на улицу.

 

Еще вспоминается интересный момент. Приехали из города моя мама и ее сестра. Они ездили в город для того, чтобы купить там всякие «утешения» к чаю. Уезжая, сказали кухарке поставить самовар. Вернувшись домой, мама и тетка занялись приготовлением чая и небрежно бросили газету на стол. Я точно помню, как бабушка, надев очки, взяла газету и сказала следующие слова: «Это конец России!». На передовой странице крупными буквами было написано, что Государь отрекся от престола. Когда она сказала эти слова, я прижался к ней и на меня напал мистический страх. Бабушка, как вдова старого русского генерала, просто дышала Россией и, конечно, все правильно понимала. Она редко выражала свои чувства, но когда говорила, то попадала не в бровь, а в глаз.

 

Вот Вам старая Россия, а что сейчас? Были мужчины и женщины высоких принципов. Их сломить было невозможно. Их можно было только убить, и этим и кончалось. Это была настоящая Россия, и коммунисты уничтожили 60 миллионов лучших русских людей. Этого история не забудет

статьи

29 июня | 2020 Автор: Admin

Царь Николай II и конструктор «Бурана»

Из рассказа Александра Валентиновича Глушко, сына выдающегося российского инженера и учёного в области ракетно-космической техники, одного из пионеров ракетно-космической техники, основоположника советского жидкостного ракетного двигателестроения, Главного конструктора космических систем, генерального конструктора многоразового ракетно-космического комплекса «Энергия - Буран» академика Валентина Петровича Глушко:

«Летом 1914 г. в Одессу на яхте «Штандарт» в сопровождении отряда миноносцев прибыл Император Николай II со всей Августейшей Семьей. Императора встречала изысканная публика, весь цвет одесского бомонда: почётные граждане, банкиры, предприниматели, торговые и промышленные воротилы, интеллигенция. В нарядной толпе встречающих Августейших Особ верноподданный было празднично одетое семейство Глушко. Почётный караул. Военный оркестр исполнил гимн «Боже, Царя Храни!». Городской голова преподнёс Императору хлеб-соль на резном блюде. Валентин, сидя на плечах отца, с восторгом смотрел на Божьего Помазанника и Свиту Российского Императора. А вокруг, украшенная по случаю приезда Императора, Одесса. Проводить Императора, направляющегося в Царском Поезде в военные лагеря, собралось множество народа. Привокзальная площадь не смогла поместить всех желающих посмотреть на Царя.

Желая подойти ближе, Валентин спустился на землю и, встав на четвереньки, пополз между ног, рискуя быть растоптанным. Пётр Леонтьевич очень поздно понял, что затеял его сын и начал нервничать, поняв, чем это может закончится. Тем временем, Валентин спокойно пролез не только между ног зрителей, но и сквозь оцепление. Засмотревшиеся на Императорскую Свиту жандармы и полицейские проворонили мальчишку, выползшего на дорогу.

Поняв, что он переборщил, Валентин, стал разворачиваться, чтобы ползти обратно, пока не увидел перед собой начищенные сапоги. «Ой…» - мальчик медленно поднимал голову, понимая, что сейчас будет наказан. Почувствовав, что тот, на кого он наткнулся, стал нагибаться к нему, Валентин ожидал увидеть грозное лицо какого-нибудь жандармского генерала или самого генерал-губернатора Одессы, но, вместо этого, он увидел улыбающееся лицо Императора Николая Второго. «Ой…» - ещё раз произнёс мальчик. Николай взял его на руки и, улыбаясь, спросил: «Господа, чей это сын?»

Сходящий с ума отец, поднял руку: «Мой, Ваше Императорское Величество…» Император подошёл к тому месту, где стоял отец мальчика и, попросил пропустить его ближе к сыну. Он посмотрел на ребёнка, по щекам которого текли слёзы, а глаза светились счастьем. «Я тоже как-то плакал сидя на руках у деда, считая себя самым счастливым на Земле, - он повернулся к отцу. - Больше не теряй своего сына, а то он совсем уползёт, и никто не сможет его найти…» - улыбнувшись, он поцеловал мальчика в мокрую щёку и передал отцу.

Как вспоминал потом сам В.П.Глушко, увидев его глаза, он решил, что посвятит всю свою жизнь помощи этому человеку в его великих делах. Ведь эти глаза умоляли о поддержке. Они были похожи на бездонную пропасть, до краёв наполненную болью. И с каждым шагом, эта боль выплескивалась наружу в виде ели заметных капелек слёз. И это сочетание глаз и, дарившей радость, улыбки пленяли тебя навсегда.

Когда, в 1918 г. он узнал о расстреле Царской Семьи, то для него рухнул весь мир, он потерял смысл для жизни и начал становиться на путь воров и бандитов. Только лишь книги Жюля Верна «Из пушки на Луну» и «Вокруг Луны» вернули ему желание жить и дали силы для дальнейшего созидания. Но это будет, позже, в 1923 г.

С тех пор на всю жизнь В.П.Глушко сохранил память об увиденном Императоре Николае II и Его Семье, не смог смириться с их участью и всегда обходил эту тему стороной. Когда же его младший сын Александр родится в день убийства Царской Семьи, то он перенесет дату его рождения на один день позже. И все родственники многие годы будут помнить об этом, выдавая цифры на бирке, как ошибку, допущенную в роддоме.

Святые Царственные Мученики зорко берегут тех людей, которые встретились на их жизненном пути, и тех, кто трудится для блага Святой Церкви и Государства Российского.

статьи

26 июня | 2020 Автор: Admin

Великая Княжна Мария Николаевна

Мария Николаевна – Великая Княжна, Третья дочь Государя Императора Николая II и Государыни Императрицы Александры Фёдоровны родилась 26 июня 1899 года в Петергофе. 

 

Мария Николаевна – Великая Княжна. Третья дочь императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны. При крещении в качестве великой княжны получила орден Св. Екатерины   1-й степ. Под руководством матери, Государыни Александры Федоровны, получила домашнее образование.

 

Ее буква в совместном, сестринском затейливом вензеле «ОТМА» была третьей. Она и по старшинству была третьей — старшей в их девичьей, «младшей паре». Прелестная русская Цесаревна, Великая княжна Мария Николаевна Романова — дочь последнего Государя России — появилась на свет 14/26 июня 1899 года в Петергофе. Июньское ласковое солнце щедро улыбнулось ей и оставило на ее нежном личике памятки — веснушки…

 

Характер

 

Она шалила едва не с самого младенчества, была подвижной, смешливой, забавной «пышкой — Туту», которую особенно любила ее родная тетя* (*в ряде изданий она ошибочно указана как крестная мать), сестра Отца — Императора, Великая Княгиня Ольга Александровна. Любящая и добродушная тетушка прощала ей все: грациозную неповоротливость в танцах на детских балах, беспричинные слезы от нелепой, невысказанной ревности к старшим сестрам, впрочем, никогда слишком надолго не омрачающей природную «хрустальность» и распахнутость детской ее души.

 

Машенька, Мари, Мэри, просто — «Машка»; «наш добрый толстенький Тютя» -так, обожающе поддразнивая, звали ее в большой романовской семье, любя без меры ее улыбку и распахнутые глаза — блюдца. По воспоминаниям современников Машенька Романова была самой красивой дочерью Императора.

 

Русская Красавица

 

Софья Яковлевна Офросимова писала о ней с восторгом: «Ее смело можно назвать русской красавицей. Высокая, полная, с соболиными бровями, с ярким румянцем на открытом русском лице, она особенно мила русскому сердцу. Смотришь на нее и невольно представляешь ее одетой в русский боярский сарафан; вокруг ее рук чудятся белоснежные кисейные рукава, на высоко вздымающейся груди — самоцветные камни, а над высоким белым челом — кокошник с самокатным жемчугом. Ее глаза освещают все лицо особенным, лучистым блеском; они… по временам кажутся черными, длинные ресницы бросают тень на яркий румянец ее нежных щек. Она весела и жива, но еще не проснулась для жизни; в ней, верно, таятся необъятные силы настоящей русской женщины».

 

Воспоминания Пьера Жильяра

 

Пьер Жильяр, преданный Семье воспитатель, восхищенно вторил придворной даме по прошествии многих лет: «Мария Николаевна была настоящей красавицей, крупной для своего возраста. Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой; сестры, может быть, немного этим пользовались…» Соглашалась с ним и Софи Буксгевден, фрейлина императрицы и подруга всех четырех девушек. Она писала, что Мария Николаевна была в полном подчинении у младшей, Анастасии Николаевны, — «постреленка», как звала ее мать — Императрица.

 

Но, несомненно, что это подчинение, если оно действительно имело место, не могло исходить из природной слабости характера Марии Николаевны. Многие замечали, что эта юная девушка обладала большой внутренней силой. «У нее был сильный, властный взгляд. Помню ее привычку подавать руку, нарочно оттягивая ее вниз» (И. В. Степанов).

 

«Она была просто золото»

 

Юлия Александровна фон Ден, приятельница Государыни, не покинувшая Семьи после ареста в Александровском дворце, вспоминала: «Когда я впервые познакомилась с Великой княжной Марией Николаевной, она была еще совсем ребенком. Во время мятежа 1917 года мы очень привязались друг к другу и почти все дни проводили вместе.

 

Она была просто — золото и обладала недюжинной внутренней силой. Однако, до наступления тех кошмарных дней, я даже не подозревала, насколько она самоотверженна. Ее Высочество была поразительно красива… глаза, опушенные длинными ресницами, густые темно- каштановые волосы. Некоторая полнота Марии Николаевны была поводом для ласковых шуток со стороны Ее Величества. Она не была такой живой, как ее сестры, зато имела выработанное мировоззрение и всегда знала, чего хочет и зачем».

 

«Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой». 

 

Преданность родителям

 

Лили Ден поведала о следующем эпизоде из тех невероятных, ураганных, по ее выражению, дней февральского переворота: «А где Marie?» — спросила Государыня. Я вернулась в красную гостиную. Мария Николаевна по-прежнему сидела, скорчившись, в углу. Она была так юна, так беспомощна и обижена, что мне захотелось утешить ее, как утешают малое дитя. Я опустилась рядом с ней на колени, и она склонила голову мне на плечо. Я поцеловала ее заплаканное лицо.

«Душка моя, — проговорила я. — Не надо плакать. Своим горем вы убьете Mama. Подумайте о ней».

 

Услышав слова: «Подумайте о ней», Великая княжна вспомнила о своем долге перед родителями. Все и всегда должны отвечать их интересам.

 

«Ах, я совсем забыла, Лили. Конечно же, я должна подумать о Mama», — ответила Мария Николаевна. Мало — помалу рыдания утихли, к Ее Высочеству вернулось самообладание, и она вместе со мной отправилась к родительнице».

 

Мужество Марии

 

О храбрости и самообладании Великой княжны Марии Николаевны вспоминает и другая свидетельница тех страшных дней, Анна Танеева — Вырубова: «…Никогда не забуду ночь, когда немногие верные полки (Сводный, конвой Его Величества, Гвардейский экипаж и артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улицам ко дворцу. Императрица вечером сидела у моей постели. Тихонько, завернувшись в белый платок, она вышла с Марией Николаевной к полкам, которые уже готовились покинуть дворец.

 

И может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не Государыня и ее храбрая дочь, которые со спокойствием до двенадцати часов обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную опасность, которой подвергались. Уходя, Императрица сказала моей матери: «Я иду к ним не как Государыня, а как простая сестра милосердия моих детей»».

 

«МамА убивалась, и я тоже плакала, — призналась Мария Николаевна Танеевой, во время известия об отречении Государя — отца от престола, - но после, ради МамА, я старалась улыбаться за чаем».

 

Мягкая, домашняя девушка

 

Обладая не меньшей внутренней силой, чем ее старшая сестра Татьяна, Мария, тем не менее, была с виду мягкая, «домашняя девушка» со своей глубинной душевной жизнью, внутри которой происходили мало кем замечаемые внутренние процессы, но чуткая мать и в этой богатой, по природе сокровенной натуре, угадывала эти нюансы, «звуки души», всегда подбадривала, была Марии, — как и остальным детям, — любящим страшим другом.

 

Переписка Матери и Дочери

Следующие отрывки из переписки между императрицей Александрой Феодоровной и ее дочерью, взятые мною из книги православного литератора и педагога Марины Кривцовой немного проясняют образ этой наименее известной из всех сестер — Цесаревен:

 

«Дорогая Мария, с любовью благодарю тебя за несколько твоих писем…. Старайся всегда быть хорошей и послушной маленькой девочкой, тогда все будут любить тебя. У меня с Анастасией нет никаких секретов, я не люблю секреты. Да благословит тебя Бог. Много поцелуев от твоей мамы».

 

А вот еще одно интересное письмо:

 

Оно ясно показывает какая сложная внутренняя борьба одолевала иногда душу маленькой принцессы Марии. Считая себя «толстым и неуклюжим медвежонком», то и дело ставящим кляксы в тетрадях с упражнениями во французском и чистописании, малышка иногда мучилась тем, что она, может быть и совсем нелюбима старшими сестрами — красавицами, может в чем — то мешать им. Она нередко тушевалась в их присутствии и даже впадала в отчаяние, говоря матери, что ее никто вообще не любит! Александра Феодоровна старалась ласково разуверить дочь, развеять ее детские сомнения, приучить к мысли, что она всем нужна, всеми любима, и что она должна достойно нести груз своих светских обязанностей, как маленькая русская Цесаревна.

 

Императрица терпеливо и мудро писала дочери:

 

«Моя дорогая Машенька! Твое письмо меня очень опечалило. Милое дитя, ты должна пообещать мне никогда впредь не думать, что тебя никто не любит. Как в твою головку пришла такая необычная мысль? Быстро прогони ее оттуда! Мы все очень нежно любим тебя, и, только когда ты чересчур расшалишься, раскапризничаешься и не слушаешься, тебя бранят, но бранить не значит — не любить. Наоборот, это делают для того, чтобы ты могла исправить свои недостатки и стать лучше! Ты обычно держишься в стороне от других, думаешь, что ты им мешаешь, и остаешься одна с Триной*, (*Е. А. Шнейдер — чтица Императрицы. — С. М.) вместо того, чтобы быть с ними. Они воображают, что ты и не хочешь с ними быть. Сейчас ты становишься большой девочкой, и тебе лучше следовало бы быть больше с ними. Ну, не думай больше об этом и помни, что ты точно так же нам дорога, как и остальные четверо, и что мы любим тебя всем сердцем. Очень тебя любящая старая мама».

 

Участие в общей жизни

 

Цесаревна — хохотушка с румяными щеками постепенно взрослела. Ей все чаще приходилось сопровождать членов царственной фамилии (вместе с сестрами) на официальных мероприятиях, в прогулках на яхте, при выходах и церемониях, заботиться о больном брате, думать о раненных в именном госпитале под Петергофом, быть серьезной.

 

Как же иначе, ведь бремя долга, обязанностей, забот, на хрупких плечах третьей русской принцессы все время росло! И потому — то постоянно в письмах ее любящей матери, появлялись наставительные строки, подобные вот этим:

«Мария, дитя мое, ну не будь такой дикой, обязательно слушайся старших сестер, и не простужайся. Я надеюсь, что ты отлично проведешь время на яхте. Спи спокойно. Благословение от твоей старушки — мамы».

 

«Моя дорогая Мария, ты прочитаешь это, когда мы уедем. Очень печально оставлять вас, троих малышей, и я буду постоянно о вас думать. Ты в этой группе старшая и поэтому должна хорошо присматривать за младшими — я никогда не оставляла Беби* (*Цесаревича Алексея Николаевича. — С. М.) на двое суток. Ходи в госпиталь… и в Большой дворец навещать раненых. Показывала ли ты Грудно* (*Не ясно, о ком идет речь. Вероятно, об одной из сестер милосердия лазарета Ее Величества. — С. М.) твой госпиталь? Сделай это, дорогая, доставь ей удовольствие. Загляни к Соне*, (*Фрейлина Императрицы, княжна С. Орбелиани, смертельно больная туберкулезом позвоночника и находящаяся под опекой Императорской семьи. — С. М.) когда будешь свободна. Пошли телеграмму… Когда вы утром встанете, напиши, как у вас троих дела, и вечером — о том, как вы провели день. В воскресенье, с утра пораньше — в церковь» …

 

Письма от Матери

 

«Дорогая Мария! — пишет Государыня дочери в другом письме, — Пожалуйста, раздай всем офицерам в Большом дворце (*Во время Первой мировой войны Государыня превратила Большой Екатерининский дворец в военный госпиталь. — С. М.) эти образа от меня. Разверни их… Если будет слишком много, то остаток отдай мне обратно.

Потом, я посылаю хлеб — освященную просфору и неосвещенную — они должны это разогреть и съесть. Я также посылаю образа для наших раненых офицеров, но я не знаю, сколько их у нас лежит, и некоторые — не православные. Лишние передай офицерам в вашем госпитале. Надеюсь, что ты пришлешь мне письмо. Да благословит и да хранит тебя Бог. Тысяча поцелуев от твоей старушки — мамы, которая очень по тебе скучает».

 

Вера 

 

Надобно особо отметить, что внутренний мир Великой княжны Марии Николаевны был всегда окрашен ярким и теплым религиозным чувством. Во всем этом не было ничего ханжеского, чувство религиозности было естественным, просто «выросшим» из младенчества, из ясного, мирного света лампадки над колыбелью, и осталось на всю короткую и яркую жизнь Великой княжны глубоко и искренне переживаемым, носимым трепетно в душе, и почти не выставляемом напоказ.

 

С матерью — другом, правда, всегда можно было всем поделиться, даже сокровенными мыслями. И переписываясь с Александрой Феодоровной, Мария Николаевна чаще других сестер анализировала в них свои религиозные переживания, говорила о вере и Церкви. Таковы были каноны воспитания того времени, столь естественные прежде и губительно — непонятные нам — теперь. Вот несколько выдержек из ее эпистолярных размышлений, они очень просты и теплы: «Знаешь, это очень странно, но, когда я вышла из комнаты Алексея после молитвы, у меня было такое чувство, как будто я пришла с исповеди… такое приятное, небесное ощущение».

 

«Моя дорогая Мама! — пишет Мария в другом письме — Ты говорила мне, что хотела бы пойти причаститься Святых Тайн. Знаешь, я тоже хотела пойти в начале поста. Надеюсь, у тебя будет хорошая поездка. (*Государыня, видимо, снова уезжала с инспекцией в лазареты: в Тверь, Ярославль, Могилев, а оттуда, на день — два в Ставку, к мужу — С. М.) Много раз целую тебя и Папу. Анастасия тоже вас целует. Как бы мне хотелось пойти на исповедь четырнадцатого! Да благословит вас Бог. Твоя Мария».

 

Рождество

 

И еще — нежные строки из поздравительной открытки, вероятно положенной под подушку матери накануне Рождества:

«Мама, моя дорогая, желаю тебе счастливого Рождества и надеюсь, что Бог пошлет тебе силы снова ходить в госпиталь. Спи спокойно. Твоя любящая дочь Мария. Я тебя люблю и нежно целую».

 

Открытка

 

«…Моя любимая Мама, я так за тебя рада, что ты скоро увидишь дорогого Папу. Я или Анастасия будем читать молитвы с Бэби».

 

В этих простых и ласковых строчках виден прелестный образ полу — девушки — полу — ребенка, которого любящая семья всеми силами старалась уберечь от того темного и неясного, что надвигалось на них всех, от того, перед чем все они неосознанно чувствовали нарастающий ужас и бессилие… Но уберечь — не удалось, увы!

 

 

Воспаление легких, отит

 

Болезнь ее приняла особо тяжелую форму, перейдя в крупозное воспаление легких очень сильной степени. Только от природы крепкий организм Великой княжны помог ей, в конце концов, побороть тяжелую болезнь, но неоднократно положение ее принимало критическое состояние. Мария бредила, у нее несколько раз начинался отит, она почти оглохла на одно ухо (временно).

 

Мать — сестра милосердия

 

Императрица буквально сбилась с ног, ухаживая за больными детьми, она день и ночь не снимала белого фартука и серого платья сестры милосердия, и в таком виде — совсем не парадном! — принимала и генерал — губернатора Петрограда и Великого князя Павла Александровича, и оставляющих Александровский дворец членов свиты, что приходили прощаться после ареста царской семьи, и даже — генерала Л. Корнилова, который и сообщил ей о том, что они стали заложниками новой власти.

 

Казалось, Государыню мало интересовало ее собственное положение, как арестантки, более всего она переживала за судьбу мужа и за больных детей. В ее дневнике все время фиксируется их температура и их состояние. О себе же — вскользь, две три — строки: «жгла бумаги с Лили, сидела с Аней Вырубовой». И так почти каждый день: «Алексей — 36,1; Анастасия — 40,5 (пульс 120); Мария — 40. Аня и Лили Ден целый день сидели в детской».

 

Опасность 

 

Несколько раз положение Цесаревны Марии было столь трудным, что опасались за ее жизнь и даже совсем было прощались с нею. Она принимала последнее причастие из рук священника — отца Янышева… Мать еженощно упорной и тихой тенью сидела у постелей детей, отказываясь, чтобы ее сменила Лили Ден или одна из горничных...

 

Анна Вырубова, 1917 год

 

Анна Александровна Вырубова, к примеру, писала в те дни в своем дневнике: «18 марта 1917г. (*Дата по дневнику Императрицы — С. М.) Утром получила записку от Государыни, что Мария Николаевна умирает и зовет меня. Посланный передал, что очень плоха и Анастасия Николаевна; у обеих был плеврит. Коцебу* (*Комендант Александровского дворца, назначенный Временным правительством. — С. М.) предупредил меня, что, если я встану с постели, меня тотчас же уведут. Одну минуту во мне боролись чувства жалости к умирающей Марии Николаевне и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я месяц не видала. Радостный крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали.

 

Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне. Она лежала, белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше, температура была 40, 9, она дышала кислородом. Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя: «Аня, Аня.» Я осталась с ней пока она не заснула.

 

БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ БЫТЬ ВМЕСТЕ

 

«На другой день, — записывает Анна Александровна, — я опять пошла к детям, и мы были счастливы быть вместе. Их Величества завтракали в детской и были спокойнее, так как Мария и Анастасия Николаевны чувствовали себя лучше..* (*За скупыми строками записи стоит многое. Именно этой ночью в болезни младших девочек наступил долгожданный кризис, а родители, вероятно, всю ночь провели вдвоем у их кроватей. — С. М.) Вечером, когда Их Величества пришли ко мне в первый раз после болезни детей и всех кошмаров, настроение у всех было хорошее; Государь подтрунивал надо мною, мы вспоминали пережитое и надеялись, что Господь нас не оставит, лишь бы нам всем быть вместе»

 

Выздоровление, как Чудо

 

Господь, действительно, не оставил… Мария Николаевна тогда чудом оправилась, правда, довольно сильно исхудала и потеряла свои чудные волосы: роскошную косу пришлось остричь. Родители сильно переживали за нее, чего стоила хворь дочери обожавшей ее, потрясенной всеми бедствиями, свалившимися на семью, Императрице можно лишь представлять, но даже и в дневнике крайне сдержанного императора Николая Второго появлялись несколько раз тревожные записи, отмечающие температуру дочери, ее бледный вид и слабость. Чтобы как то отвлечь свою любимую больную, Император, вернувшийся из Могилева, — теперь уже — бывший Государь Всея Руси и сидящий под арестом «господин полковник Романов», — читал ей вслух книги или рассказывал о прогулках в дворцовом парке, в сопровождении старших сестер; о том, как они разбивают под окнами дворца огород, чтобы сажать цветы и зелень, как любуются на нежные ростки первоцвета, неожиданно пробившегося сквозь грязновато — серые комки снега. Сестры иногда приносили ей скромные букетики цветов прямо в комнату.

 

19 марта 1917 года Государь Николай Александрович впервые, с некоторым облегчением, записал: «Лучезарный день. В 11 ч. пошли к обедне с Ольгой, Татьяной и Алексеем. Температура у Марии и Анастасии опустилась до нормы, только к вечеру у Марии она несколько поднялась. Вышел на прогулку в два часа. Гулял, работал и наслаждался погодой. Вернулся домой в четыре с четвертью. Сидел долго у детей, а вечером были у Ани и других жильцов…»

 

Тревоги и смятения

 

Но вскоре обманчивое спокойствие, дарованное выдержкою, внутренней дисциплиной и истинным смирением перед тем, что даровано Богом и Судьбой, вновь сменилось тревогой и смятением. Арестовали и увезли из дворца преданных Государыне и семье Юлию Александровну Ден и Анну Вырубову. Последнюю вообще — заточили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Государыня пребывала в полном отчаянии — семья очень любила «милую Анечку» бывшую искренней подругой Императрицы, дети воспринимали ее, как свою: она много возилась с ними, помогала с чистописанием и французским, обучала шитью, работала, по мере сил , вместе с ними в лазаретах… Они видели ее той, которой она представала пред ними — веселой, любящей, прекрасно воспитанной Анечкой, боготворящей их семью, особенно — дорогую им всем МамА.

 

Арест Вырубовой

 

Марии Николаевне не сказали сразу об аресте А. А Вырубовой и Ю. А. фон Ден, чтобы не расстраивать ее. Приступы слабости и лихорадки все еще повторялись, ее щадили. Она много спала, чтобы набираться сил… Выросшая с детства в строгой, почти спартанской простоте, сильная внутренне, она не слишком огорчалась лишением тех благ и почестей, что постигли семью в Александровском «заточении», ведь ее близкие по — прежнему были с нею, она могла теперь много времени проводить с матерью и отцом, которые стали заниматься с нею уроками вместо приходящих ранее учителей из царскосельской гимназии, а к скромному вечернему чаю МамА все также выходила в вечернем платье и драгоценностях, словно ничего не произошло…

 

Умение держать удар

 

И все они держали себя так, словно ничего не изменилось: по вечерам собирались вместе, надевали неизменно свои скромные украшения: тонкие браслеты на руку и жемчужные ожерелья — бусинки; пили чай, читали любимые книги вслух, обсуждали новости, с трудом проникавшие за решетку дворца, разбирали семейные фотографии, что- то вышивали, вязали.

 

Ольга и Татьяна продолжали шить рубашки для раненых своих лазаретов, Анастасия без устали вышивала и плела хрупкими пальцами изящные закладки — ляссе для книг, Алексей по вечерам занимался с учителями Жильяром и Гиббсом неизменным английским, французским и рисованием. Рисунки свои он всегда трогательно подсовывал вечером Марии под подушку, и она долго разглядывала их в тонком, неверном сиянии свечей. Как и красивые царскосельские фотографии в тяжелых альбомах, на которых она была изображена в недавнюю, но — вековую — теперь пору детства: смеющейся, веселой, беспечной толстушкою…. Как давно это было! В ушедшей эпохе. В умиравшей теперь — бессильно, страшно, горько.

 

Автор: Admin

Мария Николаевна – Великая Княжна, Третья дочь Государя Императора Николая II и Государыни Императрицы Александры Фёдоровны родилась 26 июня 1899 года в Петергофе. 

 

Мария Николаевна – Великая Княжна. Третья дочь императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны. При крещении в качестве великой княжны получила орден Св. Екатерины   1-й степ. Под руководством матери, Государыни Александры Федоровны, получила домашнее образование.

 

Ее буква в совместном, сестринском затейливом вензеле «ОТМА» была третьей. Она и по старшинству была третьей — старшей в их девичьей, «младшей паре». Прелестная русская Цесаревна, Великая княжна Мария Николаевна Романова — дочь последнего Государя России — появилась на свет 14/26 июня 1899 года в Петергофе. Июньское ласковое солнце щедро улыбнулось ей и оставило на ее нежном личике памятки — веснушки…

 

Характер

 

Она шалила едва не с самого младенчества, была подвижной, смешливой, забавной «пышкой — Туту», которую особенно любила ее родная тетя* (*в ряде изданий она ошибочно указана как крестная мать), сестра Отца — Императора, Великая Княгиня Ольга Александровна. Любящая и добродушная тетушка прощала ей все: грациозную неповоротливость в танцах на детских балах, беспричинные слезы от нелепой, невысказанной ревности к старшим сестрам, впрочем, никогда слишком надолго не омрачающей природную «хрустальность» и распахнутость детской ее души.

 

Машенька, Мари, Мэри, просто — «Машка»; «наш добрый толстенький Тютя» -так, обожающе поддразнивая, звали ее в большой романовской семье, любя без меры ее улыбку и распахнутые глаза — блюдца. По воспоминаниям современников Машенька Романова была самой красивой дочерью Императора.

 

Русская Красавица

 

Софья Яковлевна Офросимова писала о ней с восторгом: «Ее смело можно назвать русской красавицей. Высокая, полная, с соболиными бровями, с ярким румянцем на открытом русском лице, она особенно мила русскому сердцу. Смотришь на нее и невольно представляешь ее одетой в русский боярский сарафан; вокруг ее рук чудятся белоснежные кисейные рукава, на высоко вздымающейся груди — самоцветные камни, а над высоким белым челом — кокошник с самокатным жемчугом. Ее глаза освещают все лицо особенным, лучистым блеском; они… по временам кажутся черными, длинные ресницы бросают тень на яркий румянец ее нежных щек. Она весела и жива, но еще не проснулась для жизни; в ней, верно, таятся необъятные силы настоящей русской женщины».

 

Воспоминания Пьера Жильяра

 

Пьер Жильяр, преданный Семье воспитатель, восхищенно вторил придворной даме по прошествии многих лет: «Мария Николаевна была настоящей красавицей, крупной для своего возраста. Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой; сестры, может быть, немного этим пользовались…» Соглашалась с ним и Софи Буксгевден, фрейлина императрицы и подруга всех четырех девушек. Она писала, что Мария Николаевна была в полном подчинении у младшей, Анастасии Николаевны, — «постреленка», как звала ее мать — Императрица.

 

Но, несомненно, что это подчинение, если оно действительно имело место, не могло исходить из природной слабости характера Марии Николаевны. Многие замечали, что эта юная девушка обладала большой внутренней силой. «У нее был сильный, властный взгляд. Помню ее привычку подавать руку, нарочно оттягивая ее вниз» (И. В. Степанов).

 

«Она была просто золото»

 

Юлия Александровна фон Ден, приятельница Государыни, не покинувшая Семьи после ареста в Александровском дворце, вспоминала: «Когда я впервые познакомилась с Великой княжной Марией Николаевной, она была еще совсем ребенком. Во время мятежа 1917 года мы очень привязались друг к другу и почти все дни проводили вместе.

 

Она была просто — золото и обладала недюжинной внутренней силой. Однако, до наступления тех кошмарных дней, я даже не подозревала, насколько она самоотверженна. Ее Высочество была поразительно красива… глаза, опушенные длинными ресницами, густые темно- каштановые волосы. Некоторая полнота Марии Николаевны была поводом для ласковых шуток со стороны Ее Величества. Она не была такой живой, как ее сестры, зато имела выработанное мировоззрение и всегда знала, чего хочет и зачем».

 

«Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой». 

 

Преданность родителям

 

Лили Ден поведала о следующем эпизоде из тех невероятных, ураганных, по ее выражению, дней февральского переворота: «А где Marie?» — спросила Государыня. Я вернулась в красную гостиную. Мария Николаевна по-прежнему сидела, скорчившись, в углу. Она была так юна, так беспомощна и обижена, что мне захотелось утешить ее, как утешают малое дитя. Я опустилась рядом с ней на колени, и она склонила голову мне на плечо. Я поцеловала ее заплаканное лицо.

«Душка моя, — проговорила я. — Не надо плакать. Своим горем вы убьете Mama. Подумайте о ней».

 

Услышав слова: «Подумайте о ней», Великая княжна вспомнила о своем долге перед родителями. Все и всегда должны отвечать их интересам.

 

«Ах, я совсем забыла, Лили. Конечно же, я должна подумать о Mama», — ответила Мария Николаевна. Мало — помалу рыдания утихли, к Ее Высочеству вернулось самообладание, и она вместе со мной отправилась к родительнице».

 

Мужество Марии

 

О храбрости и самообладании Великой княжны Марии Николаевны вспоминает и другая свидетельница тех страшных дней, Анна Танеева — Вырубова: «…Никогда не забуду ночь, когда немногие верные полки (Сводный, конвой Его Величества, Гвардейский экипаж и артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улицам ко дворцу. Императрица вечером сидела у моей постели. Тихонько, завернувшись в белый платок, она вышла с Марией Николаевной к полкам, которые уже готовились покинуть дворец.

 

И может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не Государыня и ее храбрая дочь, которые со спокойствием до двенадцати часов обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную опасность, которой подвергались. Уходя, Императрица сказала моей матери: «Я иду к ним не как Государыня, а как простая сестра милосердия моих детей»».

 

«МамА убивалась, и я тоже плакала, — призналась Мария Николаевна Танеевой, во время известия об отречении Государя — отца от престола, - но после, ради МамА, я старалась улыбаться за чаем».

 

Мягкая, домашняя девушка

 

Обладая не меньшей внутренней силой, чем ее старшая сестра Татьяна, Мария, тем не менее, была с виду мягкая, «домашняя девушка» со своей глубинной душевной жизнью, внутри которой происходили мало кем замечаемые внутренние процессы, но чуткая мать и в этой богатой, по природе сокровенной натуре, угадывала эти нюансы, «звуки души», всегда подбадривала, была Марии, — как и остальным детям, — любящим страшим другом.

 

Переписка Матери и Дочери

Следующие отрывки из переписки между императрицей Александрой Феодоровной и ее дочерью, взятые мною из книги православного литератора и педагога Марины Кривцовой немного проясняют образ этой наименее известной из всех сестер — Цесаревен:

 

«Дорогая Мария, с любовью благодарю тебя за несколько твоих писем…. Старайся всегда быть хорошей и послушной маленькой девочкой, тогда все будут любить тебя. У меня с Анастасией нет никаких секретов, я не люблю секреты. Да благословит тебя Бог. Много поцелуев от твоей мамы».

 

А вот еще одно интересное письмо:

 

Оно ясно показывает какая сложная внутренняя борьба одолевала иногда душу маленькой принцессы Марии. Считая себя «толстым и неуклюжим медвежонком», то и дело ставящим кляксы в тетрадях с упражнениями во французском и чистописании, малышка иногда мучилась тем, что она, может быть и совсем нелюбима старшими сестрами — красавицами, может в чем — то мешать им. Она нередко тушевалась в их присутствии и даже впадала в отчаяние, говоря матери, что ее никто вообще не любит! Александра Феодоровна старалась ласково разуверить дочь, развеять ее детские сомнения, приучить к мысли, что она всем нужна, всеми любима, и что она должна достойно нести груз своих светских обязанностей, как маленькая русская Цесаревна.

 

Императрица терпеливо и мудро писала дочери:

 

«Моя дорогая Машенька! Твое письмо меня очень опечалило. Милое дитя, ты должна пообещать мне никогда впредь не думать, что тебя никто не любит. Как в твою головку пришла такая необычная мысль? Быстро прогони ее оттуда! Мы все очень нежно любим тебя, и, только когда ты чересчур расшалишься, раскапризничаешься и не слушаешься, тебя бранят, но бранить не значит — не любить. Наоборот, это делают для того, чтобы ты могла исправить свои недостатки и стать лучше! Ты обычно держишься в стороне от других, думаешь, что ты им мешаешь, и остаешься одна с Триной*, (*Е. А. Шнейдер — чтица Императрицы. — С. М.) вместо того, чтобы быть с ними. Они воображают, что ты и не хочешь с ними быть. Сейчас ты становишься большой девочкой, и тебе лучше следовало бы быть больше с ними. Ну, не думай больше об этом и помни, что ты точно так же нам дорога, как и остальные четверо, и что мы любим тебя всем сердцем. Очень тебя любящая старая мама».

 

Участие в общей жизни

 

Цесаревна — хохотушка с румяными щеками постепенно взрослела. Ей все чаще приходилось сопровождать членов царственной фамилии (вместе с сестрами) на официальных мероприятиях, в прогулках на яхте, при выходах и церемониях, заботиться о больном брате, думать о раненных в именном госпитале под Петергофом, быть серьезной.

 

Как же иначе, ведь бремя долга, обязанностей, забот, на хрупких плечах третьей русской принцессы все время росло! И потому — то постоянно в письмах ее любящей матери, появлялись наставительные строки, подобные вот этим:

«Мария, дитя мое, ну не будь такой дикой, обязательно слушайся старших сестер, и не простужайся. Я надеюсь, что ты отлично проведешь время на яхте. Спи спокойно. Благословение от твоей старушки — мамы».

 

«Моя дорогая Мария, ты прочитаешь это, когда мы уедем. Очень печально оставлять вас, троих малышей, и я буду постоянно о вас думать. Ты в этой группе старшая и поэтому должна хорошо присматривать за младшими — я никогда не оставляла Беби* (*Цесаревича Алексея Николаевича. — С. М.) на двое суток. Ходи в госпиталь… и в Большой дворец навещать раненых. Показывала ли ты Грудно* (*Не ясно, о ком идет речь. Вероятно, об одной из сестер милосердия лазарета Ее Величества. — С. М.) твой госпиталь? Сделай это, дорогая, доставь ей удовольствие. Загляни к Соне*, (*Фрейлина Императрицы, княжна С. Орбелиани, смертельно больная туберкулезом позвоночника и находящаяся под опекой Императорской семьи. — С. М.) когда будешь свободна. Пошли телеграмму… Когда вы утром встанете, напиши, как у вас троих дела, и вечером — о том, как вы провели день. В воскресенье, с утра пораньше — в церковь» …

 

Письма от Матери

 

«Дорогая Мария! — пишет Государыня дочери в другом письме, — Пожалуйста, раздай всем офицерам в Большом дворце (*Во время Первой мировой войны Государыня превратила Большой Екатерининский дворец в военный госпиталь. — С. М.) эти образа от меня. Разверни их… Если будет слишком много, то остаток отдай мне обратно.

Потом, я посылаю хлеб — освященную просфору и неосвещенную — они должны это разогреть и съесть. Я также посылаю образа для наших раненых офицеров, но я не знаю, сколько их у нас лежит, и некоторые — не православные. Лишние передай офицерам в вашем госпитале. Надеюсь, что ты пришлешь мне письмо. Да благословит и да хранит тебя Бог. Тысяча поцелуев от твоей старушки — мамы, которая очень по тебе скучает».

 

Вера 

 

Надобно особо отметить, что внутренний мир Великой княжны Марии Николаевны был всегда окрашен ярким и теплым религиозным чувством. Во всем этом не было ничего ханжеского, чувство религиозности было естественным, просто «выросшим» из младенчества, из ясного, мирного света лампадки над колыбелью, и осталось на всю короткую и яркую жизнь Великой княжны глубоко и искренне переживаемым, носимым трепетно в душе, и почти не выставляемом напоказ.

 

С матерью — другом, правда, всегда можно было всем поделиться, даже сокровенными мыслями. И переписываясь с Александрой Феодоровной, Мария Николаевна чаще других сестер анализировала в них свои религиозные переживания, говорила о вере и Церкви. Таковы были каноны воспитания того времени, столь естественные прежде и губительно — непонятные нам — теперь. Вот несколько выдержек из ее эпистолярных размышлений, они очень просты и теплы: «Знаешь, это очень странно, но, когда я вышла из комнаты Алексея после молитвы, у меня было такое чувство, как будто я пришла с исповеди… такое приятное, небесное ощущение».

 

«Моя дорогая Мама! — пишет Мария в другом письме — Ты говорила мне, что хотела бы пойти причаститься Святых Тайн. Знаешь, я тоже хотела пойти в начале поста. Надеюсь, у тебя будет хорошая поездка. (*Государыня, видимо, снова уезжала с инспекцией в лазареты: в Тверь, Ярославль, Могилев, а оттуда, на день — два в Ставку, к мужу — С. М.) Много раз целую тебя и Папу. Анастасия тоже вас целует. Как бы мне хотелось пойти на исповедь четырнадцатого! Да благословит вас Бог. Твоя Мария».

 

Рождество

 

И еще — нежные строки из поздравительной открытки, вероятно положенной под подушку матери накануне Рождества:

«Мама, моя дорогая, желаю тебе счастливого Рождества и надеюсь, что Бог пошлет тебе силы снова ходить в госпиталь. Спи спокойно. Твоя любящая дочь Мария. Я тебя люблю и нежно целую».

 

Открытка

 

«…Моя любимая Мама, я так за тебя рада, что ты скоро увидишь дорогого Папу. Я или Анастасия будем читать молитвы с Бэби».

 

В этих простых и ласковых строчках виден прелестный образ полу — девушки — полу — ребенка, которого любящая семья всеми силами старалась уберечь от того темного и неясного, что надвигалось на них всех, от того, перед чем все они неосознанно чувствовали нарастающий ужас и бессилие… Но уберечь — не удалось, увы!

 

 

Воспаление легких, отит

 

Болезнь ее приняла особо тяжелую форму, перейдя в крупозное воспаление легких очень сильной степени. Только от природы крепкий организм Великой княжны помог ей, в конце концов, побороть тяжелую болезнь, но неоднократно положение ее принимало критическое состояние. Мария бредила, у нее несколько раз начинался отит, она почти оглохла на одно ухо (временно).

 

Мать — сестра милосердия

 

Императрица буквально сбилась с ног, ухаживая за больными детьми, она день и ночь не снимала белого фартука и серого платья сестры милосердия, и в таком виде — совсем не парадном! — принимала и генерал — губернатора Петрограда и Великого князя Павла Александровича, и оставляющих Александровский дворец членов свиты, что приходили прощаться после ареста царской семьи, и даже — генерала Л. Корнилова, который и сообщил ей о том, что они стали заложниками новой власти.

 

Казалось, Государыню мало интересовало ее собственное положение, как арестантки, более всего она переживала за судьбу мужа и за больных детей. В ее дневнике все время фиксируется их температура и их состояние. О себе же — вскользь, две три — строки: «жгла бумаги с Лили, сидела с Аней Вырубовой». И так почти каждый день: «Алексей — 36,1; Анастасия — 40,5 (пульс 120); Мария — 40. Аня и Лили Ден целый день сидели в детской».

 

Опасность 

 

Несколько раз положение Цесаревны Марии было столь трудным, что опасались за ее жизнь и даже совсем было прощались с нею. Она принимала последнее причастие из рук священника — отца Янышева… Мать еженощно упорной и тихой тенью сидела у постелей детей, отказываясь, чтобы ее сменила Лили Ден или одна из горничных...

 

Анна Вырубова, 1917 год

 

Анна Александровна Вырубова, к примеру, писала в те дни в своем дневнике: «18 марта 1917г. (*Дата по дневнику Императрицы — С. М.) Утром получила записку от Государыни, что Мария Николаевна умирает и зовет меня. Посланный передал, что очень плоха и Анастасия Николаевна; у обеих был плеврит. Коцебу* (*Комендант Александровского дворца, назначенный Временным правительством. — С. М.) предупредил меня, что, если я встану с постели, меня тотчас же уведут. Одну минуту во мне боролись чувства жалости к умирающей Марии Николаевне и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я месяц не видала. Радостный крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали.

 

Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне. Она лежала, белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше, температура была 40, 9, она дышала кислородом. Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя: «Аня, Аня.» Я осталась с ней пока она не заснула.

 

БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ БЫТЬ ВМЕСТЕ

 

«На другой день, — записывает Анна Александровна, — я опять пошла к детям, и мы были счастливы быть вместе. Их Величества завтракали в детской и были спокойнее, так как Мария и Анастасия Николаевны чувствовали себя лучше..* (*За скупыми строками записи стоит многое. Именно этой ночью в болезни младших девочек наступил долгожданный кризис, а родители, вероятно, всю ночь провели вдвоем у их кроватей. — С. М.) Вечером, когда Их Величества пришли ко мне в первый раз после болезни детей и всех кошмаров, настроение у всех было хорошее; Государь подтрунивал надо мною, мы вспоминали пережитое и надеялись, что Господь нас не оставит, лишь бы нам всем быть вместе»

 

Выздоровление, как Чудо

 

Господь, действительно, не оставил… Мария Николаевна тогда чудом оправилась, правда, довольно сильно исхудала и потеряла свои чудные волосы: роскошную косу пришлось остричь. Родители сильно переживали за нее, чего стоила хворь дочери обожавшей ее, потрясенной всеми бедствиями, свалившимися на семью, Императрице можно лишь представлять, но даже и в дневнике крайне сдержанного императора Николая Второго появлялись несколько раз тревожные записи, отмечающие температуру дочери, ее бледный вид и слабость. Чтобы как то отвлечь свою любимую больную, Император, вернувшийся из Могилева, — теперь уже — бывший Государь Всея Руси и сидящий под арестом «господин полковник Романов», — читал ей вслух книги или рассказывал о прогулках в дворцовом парке, в сопровождении старших сестер; о том, как они разбивают под окнами дворца огород, чтобы сажать цветы и зелень, как любуются на нежные ростки первоцвета, неожиданно пробившегося сквозь грязновато — серые комки снега. Сестры иногда приносили ей скромные букетики цветов прямо в комнату.

 

19 марта 1917 года Государь Николай Александрович впервые, с некоторым облегчением, записал: «Лучезарный день. В 11 ч. пошли к обедне с Ольгой, Татьяной и Алексеем. Температура у Марии и Анастасии опустилась до нормы, только к вечеру у Марии она несколько поднялась. Вышел на прогулку в два часа. Гулял, работал и наслаждался погодой. Вернулся домой в четыре с четвертью. Сидел долго у детей, а вечером были у Ани и других жильцов…»

 

Тревоги и смятения

 

Но вскоре обманчивое спокойствие, дарованное выдержкою, внутренней дисциплиной и истинным смирением перед тем, что даровано Богом и Судьбой, вновь сменилось тревогой и смятением. Арестовали и увезли из дворца преданных Государыне и семье Юлию Александровну Ден и Анну Вырубову. Последнюю вообще — заточили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Государыня пребывала в полном отчаянии — семья очень любила «милую Анечку» бывшую искренней подругой Императрицы, дети воспринимали ее, как свою: она много возилась с ними, помогала с чистописанием и французским, обучала шитью, работала, по мере сил , вместе с ними в лазаретах… Они видели ее той, которой она представала пред ними — веселой, любящей, прекрасно воспитанной Анечкой, боготворящей их семью, особенно — дорогую им всем МамА.

 

Арест Вырубовой

 

Марии Николаевне не сказали сразу об аресте А. А Вырубовой и Ю. А. фон Ден, чтобы не расстраивать ее. Приступы слабости и лихорадки все еще повторялись, ее щадили. Она много спала, чтобы набираться сил… Выросшая с детства в строгой, почти спартанской простоте, сильная внутренне, она не слишком огорчалась лишением тех благ и почестей, что постигли семью в Александровском «заточении», ведь ее близкие по — прежнему были с нею, она могла теперь много времени проводить с матерью и отцом, которые стали заниматься с нею уроками вместо приходящих ранее учителей из царскосельской гимназии, а к скромному вечернему чаю МамА все также выходила в вечернем платье и драгоценностях, словно ничего не произошло…

 

Умение держать удар

 

И все они держали себя так, словно ничего не изменилось: по вечерам собирались вместе, надевали неизменно свои скромные украшения: тонкие браслеты на руку и жемчужные ожерелья — бусинки; пили чай, читали любимые книги вслух, обсуждали новости, с трудом проникавшие за решетку дворца, разбирали семейные фотографии, что- то вышивали, вязали.

 

Ольга и Татьяна продолжали шить рубашки для раненых своих лазаретов, Анастасия без устали вышивала и плела хрупкими пальцами изящные закладки — ляссе для книг, Алексей по вечерам занимался с учителями Жильяром и Гиббсом неизменным английским, французским и рисованием. Рисунки свои он всегда трогательно подсовывал вечером Марии под подушку, и она долго разглядывала их в тонком, неверном сиянии свечей. Как и красивые царскосельские фотографии в тяжелых альбомах, на которых она была изображена в недавнюю, но — вековую — теперь пору детства: смеющейся, веселой, беспечной толстушкою…. Как давно это было! В ушедшей эпохе. В умиравшей теперь — бессильно, страшно, горько.

 

Автор: Admin

Мария Николаевна – Великая Княжна, Третья дочь Государя Императора Николая II и Государыни Императрицы Александры Фёдоровны родилась 26 июня 1899 года в Петергофе. 

 

Мария Николаевна – Великая Княжна. Третья дочь императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны. При крещении в качестве великой княжны получила орден Св. Екатерины   1-й степ. Под руководством матери, Государыни Александры Федоровны, получила домашнее образование.

 

Ее буква в совместном, сестринском затейливом вензеле «ОТМА» была третьей. Она и по старшинству была третьей — старшей в их девичьей, «младшей паре». Прелестная русская Цесаревна, Великая княжна Мария Николаевна Романова — дочь последнего Государя России — появилась на свет 14/26 июня 1899 года в Петергофе. Июньское ласковое солнце щедро улыбнулось ей и оставило на ее нежном личике памятки — веснушки…

 

Характер

 

Она шалила едва не с самого младенчества, была подвижной, смешливой, забавной «пышкой — Туту», которую особенно любила ее родная тетя* (*в ряде изданий она ошибочно указана как крестная мать), сестра Отца — Императора, Великая Княгиня Ольга Александровна. Любящая и добродушная тетушка прощала ей все: грациозную неповоротливость в танцах на детских балах, беспричинные слезы от нелепой, невысказанной ревности к старшим сестрам, впрочем, никогда слишком надолго не омрачающей природную «хрустальность» и распахнутость детской ее души.

 

Машенька, Мари, Мэри, просто — «Машка»; «наш добрый толстенький Тютя» -так, обожающе поддразнивая, звали ее в большой романовской семье, любя без меры ее улыбку и распахнутые глаза — блюдца. По воспоминаниям современников Машенька Романова была самой красивой дочерью Императора.

 

Русская Красавица

 

Софья Яковлевна Офросимова писала о ней с восторгом: «Ее смело можно назвать русской красавицей. Высокая, полная, с соболиными бровями, с ярким румянцем на открытом русском лице, она особенно мила русскому сердцу. Смотришь на нее и невольно представляешь ее одетой в русский боярский сарафан; вокруг ее рук чудятся белоснежные кисейные рукава, на высоко вздымающейся груди — самоцветные камни, а над высоким белым челом — кокошник с самокатным жемчугом. Ее глаза освещают все лицо особенным, лучистым блеском; они… по временам кажутся черными, длинные ресницы бросают тень на яркий румянец ее нежных щек. Она весела и жива, но еще не проснулась для жизни; в ней, верно, таятся необъятные силы настоящей русской женщины».

 

Воспоминания Пьера Жильяра

 

Пьер Жильяр, преданный Семье воспитатель, восхищенно вторил придворной даме по прошествии многих лет: «Мария Николаевна была настоящей красавицей, крупной для своего возраста. Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой; сестры, может быть, немного этим пользовались…» Соглашалась с ним и Софи Буксгевден, фрейлина императрицы и подруга всех четырех девушек. Она писала, что Мария Николаевна была в полном подчинении у младшей, Анастасии Николаевны, — «постреленка», как звала ее мать — Императрица.

 

Но, несомненно, что это подчинение, если оно действительно имело место, не могло исходить из природной слабости характера Марии Николаевны. Многие замечали, что эта юная девушка обладала большой внутренней силой. «У нее был сильный, властный взгляд. Помню ее привычку подавать руку, нарочно оттягивая ее вниз» (И. В. Степанов).

 

«Она была просто золото»

 

Юлия Александровна фон Ден, приятельница Государыни, не покинувшая Семьи после ареста в Александровском дворце, вспоминала: «Когда я впервые познакомилась с Великой княжной Марией Николаевной, она была еще совсем ребенком. Во время мятежа 1917 года мы очень привязались друг к другу и почти все дни проводили вместе.

 

Она была просто — золото и обладала недюжинной внутренней силой. Однако, до наступления тех кошмарных дней, я даже не подозревала, насколько она самоотверженна. Ее Высочество была поразительно красива… глаза, опушенные длинными ресницами, густые темно- каштановые волосы. Некоторая полнота Марии Николаевны была поводом для ласковых шуток со стороны Ее Величества. Она не была такой живой, как ее сестры, зато имела выработанное мировоззрение и всегда знала, чего хочет и зачем».

 

«Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой». 

 

Преданность родителям

 

Лили Ден поведала о следующем эпизоде из тех невероятных, ураганных, по ее выражению, дней февральского переворота: «А где Marie?» — спросила Государыня. Я вернулась в красную гостиную. Мария Николаевна по-прежнему сидела, скорчившись, в углу. Она была так юна, так беспомощна и обижена, что мне захотелось утешить ее, как утешают малое дитя. Я опустилась рядом с ней на колени, и она склонила голову мне на плечо. Я поцеловала ее заплаканное лицо.

«Душка моя, — проговорила я. — Не надо плакать. Своим горем вы убьете Mama. Подумайте о ней».

 

Услышав слова: «Подумайте о ней», Великая княжна вспомнила о своем долге перед родителями. Все и всегда должны отвечать их интересам.

 

«Ах, я совсем забыла, Лили. Конечно же, я должна подумать о Mama», — ответила Мария Николаевна. Мало — помалу рыдания утихли, к Ее Высочеству вернулось самообладание, и она вместе со мной отправилась к родительнице».

 

Мужество Марии

 

О храбрости и самообладании Великой княжны Марии Николаевны вспоминает и другая свидетельница тех страшных дней, Анна Танеева — Вырубова: «…Никогда не забуду ночь, когда немногие верные полки (Сводный, конвой Его Величества, Гвардейский экипаж и артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улицам ко дворцу. Императрица вечером сидела у моей постели. Тихонько, завернувшись в белый платок, она вышла с Марией Николаевной к полкам, которые уже готовились покинуть дворец.

 

И может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не Государыня и ее храбрая дочь, которые со спокойствием до двенадцати часов обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную опасность, которой подвергались. Уходя, Императрица сказала моей матери: «Я иду к ним не как Государыня, а как простая сестра милосердия моих детей»».

 

«МамА убивалась, и я тоже плакала, — призналась Мария Николаевна Танеевой, во время известия об отречении Государя — отца от престола, - но после, ради МамА, я старалась улыбаться за чаем».

 

Мягкая, домашняя девушка

 

Обладая не меньшей внутренней силой, чем ее старшая сестра Татьяна, Мария, тем не менее, была с виду мягкая, «домашняя девушка» со своей глубинной душевной жизнью, внутри которой происходили мало кем замечаемые внутренние процессы, но чуткая мать и в этой богатой, по природе сокровенной натуре, угадывала эти нюансы, «звуки души», всегда подбадривала, была Марии, — как и остальным детям, — любящим страшим другом.

 

Переписка Матери и Дочери

Следующие отрывки из переписки между императрицей Александрой Феодоровной и ее дочерью, взятые мною из книги православного литератора и педагога Марины Кривцовой немного проясняют образ этой наименее известной из всех сестер — Цесаревен:

 

«Дорогая Мария, с любовью благодарю тебя за несколько твоих писем…. Старайся всегда быть хорошей и послушной маленькой девочкой, тогда все будут любить тебя. У меня с Анастасией нет никаких секретов, я не люблю секреты. Да благословит тебя Бог. Много поцелуев от твоей мамы».

 

А вот еще одно интересное письмо:

 

Оно ясно показывает какая сложная внутренняя борьба одолевала иногда душу маленькой принцессы Марии. Считая себя «толстым и неуклюжим медвежонком», то и дело ставящим кляксы в тетрадях с упражнениями во французском и чистописании, малышка иногда мучилась тем, что она, может быть и совсем нелюбима старшими сестрами — красавицами, может в чем — то мешать им. Она нередко тушевалась в их присутствии и даже впадала в отчаяние, говоря матери, что ее никто вообще не любит! Александра Феодоровна старалась ласково разуверить дочь, развеять ее детские сомнения, приучить к мысли, что она всем нужна, всеми любима, и что она должна достойно нести груз своих светских обязанностей, как маленькая русская Цесаревна.

 

Императрица терпеливо и мудро писала дочери:

 

«Моя дорогая Машенька! Твое письмо меня очень опечалило. Милое дитя, ты должна пообещать мне никогда впредь не думать, что тебя никто не любит. Как в твою головку пришла такая необычная мысль? Быстро прогони ее оттуда! Мы все очень нежно любим тебя, и, только когда ты чересчур расшалишься, раскапризничаешься и не слушаешься, тебя бранят, но бранить не значит — не любить. Наоборот, это делают для того, чтобы ты могла исправить свои недостатки и стать лучше! Ты обычно держишься в стороне от других, думаешь, что ты им мешаешь, и остаешься одна с Триной*, (*Е. А. Шнейдер — чтица Императрицы. — С. М.) вместо того, чтобы быть с ними. Они воображают, что ты и не хочешь с ними быть. Сейчас ты становишься большой девочкой, и тебе лучше следовало бы быть больше с ними. Ну, не думай больше об этом и помни, что ты точно так же нам дорога, как и остальные четверо, и что мы любим тебя всем сердцем. Очень тебя любящая старая мама».

 

Участие в общей жизни

 

Цесаревна — хохотушка с румяными щеками постепенно взрослела. Ей все чаще приходилось сопровождать членов царственной фамилии (вместе с сестрами) на официальных мероприятиях, в прогулках на яхте, при выходах и церемониях, заботиться о больном брате, думать о раненных в именном госпитале под Петергофом, быть серьезной.

 

Как же иначе, ведь бремя долга, обязанностей, забот, на хрупких плечах третьей русской принцессы все время росло! И потому — то постоянно в письмах ее любящей матери, появлялись наставительные строки, подобные вот этим:

«Мария, дитя мое, ну не будь такой дикой, обязательно слушайся старших сестер, и не простужайся. Я надеюсь, что ты отлично проведешь время на яхте. Спи спокойно. Благословение от твоей старушки — мамы».

 

«Моя дорогая Мария, ты прочитаешь это, когда мы уедем. Очень печально оставлять вас, троих малышей, и я буду постоянно о вас думать. Ты в этой группе старшая и поэтому должна хорошо присматривать за младшими — я никогда не оставляла Беби* (*Цесаревича Алексея Николаевича. — С. М.) на двое суток. Ходи в госпиталь… и в Большой дворец навещать раненых. Показывала ли ты Грудно* (*Не ясно, о ком идет речь. Вероятно, об одной из сестер милосердия лазарета Ее Величества. — С. М.) твой госпиталь? Сделай это, дорогая, доставь ей удовольствие. Загляни к Соне*, (*Фрейлина Императрицы, княжна С. Орбелиани, смертельно больная туберкулезом позвоночника и находящаяся под опекой Императорской семьи. — С. М.) когда будешь свободна. Пошли телеграмму… Когда вы утром встанете, напиши, как у вас троих дела, и вечером — о том, как вы провели день. В воскресенье, с утра пораньше — в церковь» …

 

Письма от Матери

 

«Дорогая Мария! — пишет Государыня дочери в другом письме, — Пожалуйста, раздай всем офицерам в Большом дворце (*Во время Первой мировой войны Государыня превратила Большой Екатерининский дворец в военный госпиталь. — С. М.) эти образа от меня. Разверни их… Если будет слишком много, то остаток отдай мне обратно.

Потом, я посылаю хлеб — освященную просфору и неосвещенную — они должны это разогреть и съесть. Я также посылаю образа для наших раненых офицеров, но я не знаю, сколько их у нас лежит, и некоторые — не православные. Лишние передай офицерам в вашем госпитале. Надеюсь, что ты пришлешь мне письмо. Да благословит и да хранит тебя Бог. Тысяча поцелуев от твоей старушки — мамы, которая очень по тебе скучает».

 

Вера 

 

Надобно особо отметить, что внутренний мир Великой княжны Марии Николаевны был всегда окрашен ярким и теплым религиозным чувством. Во всем этом не было ничего ханжеского, чувство религиозности было естественным, просто «выросшим» из младенчества, из ясного, мирного света лампадки над колыбелью, и осталось на всю короткую и яркую жизнь Великой княжны глубоко и искренне переживаемым, носимым трепетно в душе, и почти не выставляемом напоказ.

 

С матерью — другом, правда, всегда можно было всем поделиться, даже сокровенными мыслями. И переписываясь с Александрой Феодоровной, Мария Николаевна чаще других сестер анализировала в них свои религиозные переживания, говорила о вере и Церкви. Таковы были каноны воспитания того времени, столь естественные прежде и губительно — непонятные нам — теперь. Вот несколько выдержек из ее эпистолярных размышлений, они очень просты и теплы: «Знаешь, это очень странно, но, когда я вышла из комнаты Алексея после молитвы, у меня было такое чувство, как будто я пришла с исповеди… такое приятное, небесное ощущение».

 

«Моя дорогая Мама! — пишет Мария в другом письме — Ты говорила мне, что хотела бы пойти причаститься Святых Тайн. Знаешь, я тоже хотела пойти в начале поста. Надеюсь, у тебя будет хорошая поездка. (*Государыня, видимо, снова уезжала с инспекцией в лазареты: в Тверь, Ярославль, Могилев, а оттуда, на день — два в Ставку, к мужу — С. М.) Много раз целую тебя и Папу. Анастасия тоже вас целует. Как бы мне хотелось пойти на исповедь четырнадцатого! Да благословит вас Бог. Твоя Мария».

 

Рождество

 

И еще — нежные строки из поздравительной открытки, вероятно положенной под подушку матери накануне Рождества:

«Мама, моя дорогая, желаю тебе счастливого Рождества и надеюсь, что Бог пошлет тебе силы снова ходить в госпиталь. Спи спокойно. Твоя любящая дочь Мария. Я тебя люблю и нежно целую».

 

Открытка

 

«…Моя любимая Мама, я так за тебя рада, что ты скоро увидишь дорогого Папу. Я или Анастасия будем читать молитвы с Бэби».

 

В этих простых и ласковых строчках виден прелестный образ полу — девушки — полу — ребенка, которого любящая семья всеми силами старалась уберечь от того темного и неясного, что надвигалось на них всех, от того, перед чем все они неосознанно чувствовали нарастающий ужас и бессилие… Но уберечь — не удалось, увы!

 

 

Воспаление легких, отит

 

Болезнь ее приняла особо тяжелую форму, перейдя в крупозное воспаление легких очень сильной степени. Только от природы крепкий организм Великой княжны помог ей, в конце концов, побороть тяжелую болезнь, но неоднократно положение ее принимало критическое состояние. Мария бредила, у нее несколько раз начинался отит, она почти оглохла на одно ухо (временно).

 

Мать — сестра милосердия

 

Императрица буквально сбилась с ног, ухаживая за больными детьми, она день и ночь не снимала белого фартука и серого платья сестры милосердия, и в таком виде — совсем не парадном! — принимала и генерал — губернатора Петрограда и Великого князя Павла Александровича, и оставляющих Александровский дворец членов свиты, что приходили прощаться после ареста царской семьи, и даже — генерала Л. Корнилова, который и сообщил ей о том, что они стали заложниками новой власти.

 

Казалось, Государыню мало интересовало ее собственное положение, как арестантки, более всего она переживала за судьбу мужа и за больных детей. В ее дневнике все время фиксируется их температура и их состояние. О себе же — вскользь, две три — строки: «жгла бумаги с Лили, сидела с Аней Вырубовой». И так почти каждый день: «Алексей — 36,1; Анастасия — 40,5 (пульс 120); Мария — 40. Аня и Лили Ден целый день сидели в детской».

 

Опасность 

 

Несколько раз положение Цесаревны Марии было столь трудным, что опасались за ее жизнь и даже совсем было прощались с нею. Она принимала последнее причастие из рук священника — отца Янышева… Мать еженощно упорной и тихой тенью сидела у постелей детей, отказываясь, чтобы ее сменила Лили Ден или одна из горничных...

 

Анна Вырубова, 1917 год

 

Анна Александровна Вырубова, к примеру, писала в те дни в своем дневнике: «18 марта 1917г. (*Дата по дневнику Императрицы — С. М.) Утром получила записку от Государыни, что Мария Николаевна умирает и зовет меня. Посланный передал, что очень плоха и Анастасия Николаевна; у обеих был плеврит. Коцебу* (*Комендант Александровского дворца, назначенный Временным правительством. — С. М.) предупредил меня, что, если я встану с постели, меня тотчас же уведут. Одну минуту во мне боролись чувства жалости к умирающей Марии Николаевне и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я месяц не видала. Радостный крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали.

 

Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне. Она лежала, белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше, температура была 40, 9, она дышала кислородом. Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя: «Аня, Аня.» Я осталась с ней пока она не заснула.

 

БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ БЫТЬ ВМЕСТЕ

 

«На другой день, — записывает Анна Александровна, — я опять пошла к детям, и мы были счастливы быть вместе. Их Величества завтракали в детской и были спокойнее, так как Мария и Анастасия Николаевны чувствовали себя лучше..* (*За скупыми строками записи стоит многое. Именно этой ночью в болезни младших девочек наступил долгожданный кризис, а родители, вероятно, всю ночь провели вдвоем у их кроватей. — С. М.) Вечером, когда Их Величества пришли ко мне в первый раз после болезни детей и всех кошмаров, настроение у всех было хорошее; Государь подтрунивал надо мною, мы вспоминали пережитое и надеялись, что Господь нас не оставит, лишь бы нам всем быть вместе»

 

Выздоровление, как Чудо

 

Господь, действительно, не оставил… Мария Николаевна тогда чудом оправилась, правда, довольно сильно исхудала и потеряла свои чудные волосы: роскошную косу пришлось остричь. Родители сильно переживали за нее, чего стоила хворь дочери обожавшей ее, потрясенной всеми бедствиями, свалившимися на семью, Императрице можно лишь представлять, но даже и в дневнике крайне сдержанного императора Николая Второго появлялись несколько раз тревожные записи, отмечающие температуру дочери, ее бледный вид и слабость. Чтобы как то отвлечь свою любимую больную, Император, вернувшийся из Могилева, — теперь уже — бывший Государь Всея Руси и сидящий под арестом «господин полковник Романов», — читал ей вслух книги или рассказывал о прогулках в дворцовом парке, в сопровождении старших сестер; о том, как они разбивают под окнами дворца огород, чтобы сажать цветы и зелень, как любуются на нежные ростки первоцвета, неожиданно пробившегося сквозь грязновато — серые комки снега. Сестры иногда приносили ей скромные букетики цветов прямо в комнату.

 

19 марта 1917 года Государь Николай Александрович впервые, с некоторым облегчением, записал: «Лучезарный день. В 11 ч. пошли к обедне с Ольгой, Татьяной и Алексеем. Температура у Марии и Анастасии опустилась до нормы, только к вечеру у Марии она несколько поднялась. Вышел на прогулку в два часа. Гулял, работал и наслаждался погодой. Вернулся домой в четыре с четвертью. Сидел долго у детей, а вечером были у Ани и других жильцов…»

 

Тревоги и смятения

 

Но вскоре обманчивое спокойствие, дарованное выдержкою, внутренней дисциплиной и истинным смирением перед тем, что даровано Богом и Судьбой, вновь сменилось тревогой и смятением. Арестовали и увезли из дворца преданных Государыне и семье Юлию Александровну Ден и Анну Вырубову. Последнюю вообще — заточили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Государыня пребывала в полном отчаянии — семья очень любила «милую Анечку» бывшую искренней подругой Императрицы, дети воспринимали ее, как свою: она много возилась с ними, помогала с чистописанием и французским, обучала шитью, работала, по мере сил , вместе с ними в лазаретах… Они видели ее той, которой она представала пред ними — веселой, любящей, прекрасно воспитанной Анечкой, боготворящей их семью, особенно — дорогую им всем МамА.

 

Арест Вырубовой

 

Марии Николаевне не сказали сразу об аресте А. А Вырубовой и Ю. А. фон Ден, чтобы не расстраивать ее. Приступы слабости и лихорадки все еще повторялись, ее щадили. Она много спала, чтобы набираться сил… Выросшая с детства в строгой, почти спартанской простоте, сильная внутренне, она не слишком огорчалась лишением тех благ и почестей, что постигли семью в Александровском «заточении», ведь ее близкие по — прежнему были с нею, она могла теперь много времени проводить с матерью и отцом, которые стали заниматься с нею уроками вместо приходящих ранее учителей из царскосельской гимназии, а к скромному вечернему чаю МамА все также выходила в вечернем платье и драгоценностях, словно ничего не произошло…

 

Умение держать удар

 

И все они держали себя так, словно ничего не изменилось: по вечерам собирались вместе, надевали неизменно свои скромные украшения: тонкие браслеты на руку и жемчужные ожерелья — бусинки; пили чай, читали любимые книги вслух, обсуждали новости, с трудом проникавшие за решетку дворца, разбирали семейные фотографии, что- то вышивали, вязали.

 

Ольга и Татьяна продолжали шить рубашки для раненых своих лазаретов, Анастасия без устали вышивала и плела хрупкими пальцами изящные закладки — ляссе для книг, Алексей по вечерам занимался с учителями Жильяром и Гиббсом неизменным английским, французским и рисованием. Рисунки свои он всегда трогательно подсовывал вечером Марии под подушку, и она долго разглядывала их в тонком, неверном сиянии свечей. Как и красивые царскосельские фотографии в тяжелых альбомах, на которых она была изображена в недавнюю, но — вековую — теперь пору детства: смеющейся, веселой, беспечной толстушкою…. Как давно это было! В ушедшей эпохе. В умиравшей теперь — бессильно, страшно, горько.

 

Автор: Admin

Мария Николаевна – Великая Княжна, Третья дочь Государя Императора Николая II и Государыни Императрицы Александры Фёдоровны родилась 26 июня 1899 года в Петергофе. 

 

Мария Николаевна – Великая Княжна. Третья дочь императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны. При крещении в качестве великой княжны получила орден Св. Екатерины   1-й степ. Под руководством матери, Государыни Александры Федоровны, получила домашнее образование.

 

Ее буква в совместном, сестринском затейливом вензеле «ОТМА» была третьей. Она и по старшинству была третьей — старшей в их девичьей, «младшей паре». Прелестная русская Цесаревна, Великая княжна Мария Николаевна Романова — дочь последнего Государя России — появилась на свет 14/26 июня 1899 года в Петергофе. Июньское ласковое солнце щедро улыбнулось ей и оставило на ее нежном личике памятки — веснушки…

 

Характер

 

Она шалила едва не с самого младенчества, была подвижной, смешливой, забавной «пышкой — Туту», которую особенно любила ее родная тетя* (*в ряде изданий она ошибочно указана как крестная мать), сестра Отца — Императора, Великая Княгиня Ольга Александровна. Любящая и добродушная тетушка прощала ей все: грациозную неповоротливость в танцах на детских балах, беспричинные слезы от нелепой, невысказанной ревности к старшим сестрам, впрочем, никогда слишком надолго не омрачающей природную «хрустальность» и распахнутость детской ее души.

 

Машенька, Мари, Мэри, просто — «Машка»; «наш добрый толстенький Тютя» -так, обожающе поддразнивая, звали ее в большой романовской семье, любя без меры ее улыбку и распахнутые глаза — блюдца. По воспоминаниям современников Машенька Романова была самой красивой дочерью Императора.

 

Русская Красавица

 

Софья Яковлевна Офросимова писала о ней с восторгом: «Ее смело можно назвать русской красавицей. Высокая, полная, с соболиными бровями, с ярким румянцем на открытом русском лице, она особенно мила русскому сердцу. Смотришь на нее и невольно представляешь ее одетой в русский боярский сарафан; вокруг ее рук чудятся белоснежные кисейные рукава, на высоко вздымающейся груди — самоцветные камни, а над высоким белым челом — кокошник с самокатным жемчугом. Ее глаза освещают все лицо особенным, лучистым блеском; они… по временам кажутся черными, длинные ресницы бросают тень на яркий румянец ее нежных щек. Она весела и жива, но еще не проснулась для жизни; в ней, верно, таятся необъятные силы настоящей русской женщины».

 

Воспоминания Пьера Жильяра

 

Пьер Жильяр, преданный Семье воспитатель, восхищенно вторил придворной даме по прошествии многих лет: «Мария Николаевна была настоящей красавицей, крупной для своего возраста. Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой; сестры, может быть, немного этим пользовались…» Соглашалась с ним и Софи Буксгевден, фрейлина императрицы и подруга всех четырех девушек. Она писала, что Мария Николаевна была в полном подчинении у младшей, Анастасии Николаевны, — «постреленка», как звала ее мать — Императрица.

 

Но, несомненно, что это подчинение, если оно действительно имело место, не могло исходить из природной слабости характера Марии Николаевны. Многие замечали, что эта юная девушка обладала большой внутренней силой. «У нее был сильный, властный взгляд. Помню ее привычку подавать руку, нарочно оттягивая ее вниз» (И. В. Степанов).

 

«Она была просто золото»

 

Юлия Александровна фон Ден, приятельница Государыни, не покинувшая Семьи после ареста в Александровском дворце, вспоминала: «Когда я впервые познакомилась с Великой княжной Марией Николаевной, она была еще совсем ребенком. Во время мятежа 1917 года мы очень привязались друг к другу и почти все дни проводили вместе.

 

Она была просто — золото и обладала недюжинной внутренней силой. Однако, до наступления тех кошмарных дней, я даже не подозревала, насколько она самоотверженна. Ее Высочество была поразительно красива… глаза, опушенные длинными ресницами, густые темно- каштановые волосы. Некоторая полнота Марии Николаевны была поводом для ласковых шуток со стороны Ее Величества. Она не была такой живой, как ее сестры, зато имела выработанное мировоззрение и всегда знала, чего хочет и зачем».

 

«Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой». 

 

Преданность родителям

 

Лили Ден поведала о следующем эпизоде из тех невероятных, ураганных, по ее выражению, дней февральского переворота: «А где Marie?» — спросила Государыня. Я вернулась в красную гостиную. Мария Николаевна по-прежнему сидела, скорчившись, в углу. Она была так юна, так беспомощна и обижена, что мне захотелось утешить ее, как утешают малое дитя. Я опустилась рядом с ней на колени, и она склонила голову мне на плечо. Я поцеловала ее заплаканное лицо.

«Душка моя, — проговорила я. — Не надо плакать. Своим горем вы убьете Mama. Подумайте о ней».

 

Услышав слова: «Подумайте о ней», Великая княжна вспомнила о своем долге перед родителями. Все и всегда должны отвечать их интересам.

 

«Ах, я совсем забыла, Лили. Конечно же, я должна подумать о Mama», — ответила Мария Николаевна. Мало — помалу рыдания утихли, к Ее Высочеству вернулось самообладание, и она вместе со мной отправилась к родительнице».

 

Мужество Марии

 

О храбрости и самообладании Великой княжны Марии Николаевны вспоминает и другая свидетельница тех страшных дней, Анна Танеева — Вырубова: «…Никогда не забуду ночь, когда немногие верные полки (Сводный, конвой Его Величества, Гвардейский экипаж и артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улицам ко дворцу. Императрица вечером сидела у моей постели. Тихонько, завернувшись в белый платок, она вышла с Марией Николаевной к полкам, которые уже готовились покинуть дворец.

 

И может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не Государыня и ее храбрая дочь, которые со спокойствием до двенадцати часов обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную опасность, которой подвергались. Уходя, Императрица сказала моей матери: «Я иду к ним не как Государыня, а как простая сестра милосердия моих детей»».

 

«МамА убивалась, и я тоже плакала, — призналась Мария Николаевна Танеевой, во время известия об отречении Государя — отца от престола, - но после, ради МамА, я старалась улыбаться за чаем».

 

Мягкая, домашняя девушка

 

Обладая не меньшей внутренней силой, чем ее старшая сестра Татьяна, Мария, тем не менее, была с виду мягкая, «домашняя девушка» со своей глубинной душевной жизнью, внутри которой происходили мало кем замечаемые внутренние процессы, но чуткая мать и в этой богатой, по природе сокровенной натуре, угадывала эти нюансы, «звуки души», всегда подбадривала, была Марии, — как и остальным детям, — любящим страшим другом.

 

Переписка Матери и Дочери

Следующие отрывки из переписки между императрицей Александрой Феодоровной и ее дочерью, взятые мною из книги православного литератора и педагога Марины Кривцовой немного проясняют образ этой наименее известной из всех сестер — Цесаревен:

 

«Дорогая Мария, с любовью благодарю тебя за несколько твоих писем…. Старайся всегда быть хорошей и послушной маленькой девочкой, тогда все будут любить тебя. У меня с Анастасией нет никаких секретов, я не люблю секреты. Да благословит тебя Бог. Много поцелуев от твоей мамы».

 

А вот еще одно интересное письмо:

 

Оно ясно показывает какая сложная внутренняя борьба одолевала иногда душу маленькой принцессы Марии. Считая себя «толстым и неуклюжим медвежонком», то и дело ставящим кляксы в тетрадях с упражнениями во французском и чистописании, малышка иногда мучилась тем, что она, может быть и совсем нелюбима старшими сестрами — красавицами, может в чем — то мешать им. Она нередко тушевалась в их присутствии и даже впадала в отчаяние, говоря матери, что ее никто вообще не любит! Александра Феодоровна старалась ласково разуверить дочь, развеять ее детские сомнения, приучить к мысли, что она всем нужна, всеми любима, и что она должна достойно нести груз своих светских обязанностей, как маленькая русская Цесаревна.

 

Императрица терпеливо и мудро писала дочери:

 

«Моя дорогая Машенька! Твое письмо меня очень опечалило. Милое дитя, ты должна пообещать мне никогда впредь не думать, что тебя никто не любит. Как в твою головку пришла такая необычная мысль? Быстро прогони ее оттуда! Мы все очень нежно любим тебя, и, только когда ты чересчур расшалишься, раскапризничаешься и не слушаешься, тебя бранят, но бранить не значит — не любить. Наоборот, это делают для того, чтобы ты могла исправить свои недостатки и стать лучше! Ты обычно держишься в стороне от других, думаешь, что ты им мешаешь, и остаешься одна с Триной*, (*Е. А. Шнейдер — чтица Императрицы. — С. М.) вместо того, чтобы быть с ними. Они воображают, что ты и не хочешь с ними быть. Сейчас ты становишься большой девочкой, и тебе лучше следовало бы быть больше с ними. Ну, не думай больше об этом и помни, что ты точно так же нам дорога, как и остальные четверо, и что мы любим тебя всем сердцем. Очень тебя любящая старая мама».

 

Участие в общей жизни

 

Цесаревна — хохотушка с румяными щеками постепенно взрослела. Ей все чаще приходилось сопровождать членов царственной фамилии (вместе с сестрами) на официальных мероприятиях, в прогулках на яхте, при выходах и церемониях, заботиться о больном брате, думать о раненных в именном госпитале под Петергофом, быть серьезной.

 

Как же иначе, ведь бремя долга, обязанностей, забот, на хрупких плечах третьей русской принцессы все время росло! И потому — то постоянно в письмах ее любящей матери, появлялись наставительные строки, подобные вот этим:

«Мария, дитя мое, ну не будь такой дикой, обязательно слушайся старших сестер, и не простужайся. Я надеюсь, что ты отлично проведешь время на яхте. Спи спокойно. Благословение от твоей старушки — мамы».

 

«Моя дорогая Мария, ты прочитаешь это, когда мы уедем. Очень печально оставлять вас, троих малышей, и я буду постоянно о вас думать. Ты в этой группе старшая и поэтому должна хорошо присматривать за младшими — я никогда не оставляла Беби* (*Цесаревича Алексея Николаевича. — С. М.) на двое суток. Ходи в госпиталь… и в Большой дворец навещать раненых. Показывала ли ты Грудно* (*Не ясно, о ком идет речь. Вероятно, об одной из сестер милосердия лазарета Ее Величества. — С. М.) твой госпиталь? Сделай это, дорогая, доставь ей удовольствие. Загляни к Соне*, (*Фрейлина Императрицы, княжна С. Орбелиани, смертельно больная туберкулезом позвоночника и находящаяся под опекой Императорской семьи. — С. М.) когда будешь свободна. Пошли телеграмму… Когда вы утром встанете, напиши, как у вас троих дела, и вечером — о том, как вы провели день. В воскресенье, с утра пораньше — в церковь» …

 

Письма от Матери

 

«Дорогая Мария! — пишет Государыня дочери в другом письме, — Пожалуйста, раздай всем офицерам в Большом дворце (*Во время Первой мировой войны Государыня превратила Большой Екатерининский дворец в военный госпиталь. — С. М.) эти образа от меня. Разверни их… Если будет слишком много, то остаток отдай мне обратно.

Потом, я посылаю хлеб — освященную просфору и неосвещенную — они должны это разогреть и съесть. Я также посылаю образа для наших раненых офицеров, но я не знаю, сколько их у нас лежит, и некоторые — не православные. Лишние передай офицерам в вашем госпитале. Надеюсь, что ты пришлешь мне письмо. Да благословит и да хранит тебя Бог. Тысяча поцелуев от твоей старушки — мамы, которая очень по тебе скучает».

 

Вера 

 

Надобно особо отметить, что внутренний мир Великой княжны Марии Николаевны был всегда окрашен ярким и теплым религиозным чувством. Во всем этом не было ничего ханжеского, чувство религиозности было естественным, просто «выросшим» из младенчества, из ясного, мирного света лампадки над колыбелью, и осталось на всю короткую и яркую жизнь Великой княжны глубоко и искренне переживаемым, носимым трепетно в душе, и почти не выставляемом напоказ.

 

С матерью — другом, правда, всегда можно было всем поделиться, даже сокровенными мыслями. И переписываясь с Александрой Феодоровной, Мария Николаевна чаще других сестер анализировала в них свои религиозные переживания, говорила о вере и Церкви. Таковы были каноны воспитания того времени, столь естественные прежде и губительно — непонятные нам — теперь. Вот несколько выдержек из ее эпистолярных размышлений, они очень просты и теплы: «Знаешь, это очень странно, но, когда я вышла из комнаты Алексея после молитвы, у меня было такое чувство, как будто я пришла с исповеди… такое приятное, небесное ощущение».

 

«Моя дорогая Мама! — пишет Мария в другом письме — Ты говорила мне, что хотела бы пойти причаститься Святых Тайн. Знаешь, я тоже хотела пойти в начале поста. Надеюсь, у тебя будет хорошая поездка. (*Государыня, видимо, снова уезжала с инспекцией в лазареты: в Тверь, Ярославль, Могилев, а оттуда, на день — два в Ставку, к мужу — С. М.) Много раз целую тебя и Папу. Анастасия тоже вас целует. Как бы мне хотелось пойти на исповедь четырнадцатого! Да благословит вас Бог. Твоя Мария».

 

Рождество

 

И еще — нежные строки из поздравительной открытки, вероятно положенной под подушку матери накануне Рождества:

«Мама, моя дорогая, желаю тебе счастливого Рождества и надеюсь, что Бог пошлет тебе силы снова ходить в госпиталь. Спи спокойно. Твоя любящая дочь Мария. Я тебя люблю и нежно целую».

 

Открытка

 

«…Моя любимая Мама, я так за тебя рада, что ты скоро увидишь дорогого Папу. Я или Анастасия будем читать молитвы с Бэби».

 

В этих простых и ласковых строчках виден прелестный образ полу — девушки — полу — ребенка, которого любящая семья всеми силами старалась уберечь от того темного и неясного, что надвигалось на них всех, от того, перед чем все они неосознанно чувствовали нарастающий ужас и бессилие… Но уберечь — не удалось, увы!

 

 

Воспаление легких, отит

 

Болезнь ее приняла особо тяжелую форму, перейдя в крупозное воспаление легких очень сильной степени. Только от природы крепкий организм Великой княжны помог ей, в конце концов, побороть тяжелую болезнь, но неоднократно положение ее принимало критическое состояние. Мария бредила, у нее несколько раз начинался отит, она почти оглохла на одно ухо (временно).

 

Мать — сестра милосердия

 

Императрица буквально сбилась с ног, ухаживая за больными детьми, она день и ночь не снимала белого фартука и серого платья сестры милосердия, и в таком виде — совсем не парадном! — принимала и генерал — губернатора Петрограда и Великого князя Павла Александровича, и оставляющих Александровский дворец членов свиты, что приходили прощаться после ареста царской семьи, и даже — генерала Л. Корнилова, который и сообщил ей о том, что они стали заложниками новой власти.

 

Казалось, Государыню мало интересовало ее собственное положение, как арестантки, более всего она переживала за судьбу мужа и за больных детей. В ее дневнике все время фиксируется их температура и их состояние. О себе же — вскользь, две три — строки: «жгла бумаги с Лили, сидела с Аней Вырубовой». И так почти каждый день: «Алексей — 36,1; Анастасия — 40,5 (пульс 120); Мария — 40. Аня и Лили Ден целый день сидели в детской».

 

Опасность 

 

Несколько раз положение Цесаревны Марии было столь трудным, что опасались за ее жизнь и даже совсем было прощались с нею. Она принимала последнее причастие из рук священника — отца Янышева… Мать еженощно упорной и тихой тенью сидела у постелей детей, отказываясь, чтобы ее сменила Лили Ден или одна из горничных...

 

Анна Вырубова, 1917 год

 

Анна Александровна Вырубова, к примеру, писала в те дни в своем дневнике: «18 марта 1917г. (*Дата по дневнику Императрицы — С. М.) Утром получила записку от Государыни, что Мария Николаевна умирает и зовет меня. Посланный передал, что очень плоха и Анастасия Николаевна; у обеих был плеврит. Коцебу* (*Комендант Александровского дворца, назначенный Временным правительством. — С. М.) предупредил меня, что, если я встану с постели, меня тотчас же уведут. Одну минуту во мне боролись чувства жалости к умирающей Марии Николаевне и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я месяц не видала. Радостный крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали.

 

Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне. Она лежала, белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше, температура была 40, 9, она дышала кислородом. Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя: «Аня, Аня.» Я осталась с ней пока она не заснула.

 

БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ БЫТЬ ВМЕСТЕ

 

«На другой день, — записывает Анна Александровна, — я опять пошла к детям, и мы были счастливы быть вместе. Их Величества завтракали в детской и были спокойнее, так как Мария и Анастасия Николаевны чувствовали себя лучше..* (*За скупыми строками записи стоит многое. Именно этой ночью в болезни младших девочек наступил долгожданный кризис, а родители, вероятно, всю ночь провели вдвоем у их кроватей. — С. М.) Вечером, когда Их Величества пришли ко мне в первый раз после болезни детей и всех кошмаров, настроение у всех было хорошее; Государь подтрунивал надо мною, мы вспоминали пережитое и надеялись, что Господь нас не оставит, лишь бы нам всем быть вместе»

 

Выздоровление, как Чудо

 

Господь, действительно, не оставил… Мария Николаевна тогда чудом оправилась, правда, довольно сильно исхудала и потеряла свои чудные волосы: роскошную косу пришлось остричь. Родители сильно переживали за нее, чего стоила хворь дочери обожавшей ее, потрясенной всеми бедствиями, свалившимися на семью, Императрице можно лишь представлять, но даже и в дневнике крайне сдержанного императора Николая Второго появлялись несколько раз тревожные записи, отмечающие температуру дочери, ее бледный вид и слабость. Чтобы как то отвлечь свою любимую больную, Император, вернувшийся из Могилева, — теперь уже — бывший Государь Всея Руси и сидящий под арестом «господин полковник Романов», — читал ей вслух книги или рассказывал о прогулках в дворцовом парке, в сопровождении старших сестер; о том, как они разбивают под окнами дворца огород, чтобы сажать цветы и зелень, как любуются на нежные ростки первоцвета, неожиданно пробившегося сквозь грязновато — серые комки снега. Сестры иногда приносили ей скромные букетики цветов прямо в комнату.

 

19 марта 1917 года Государь Николай Александрович впервые, с некоторым облегчением, записал: «Лучезарный день. В 11 ч. пошли к обедне с Ольгой, Татьяной и Алексеем. Температура у Марии и Анастасии опустилась до нормы, только к вечеру у Марии она несколько поднялась. Вышел на прогулку в два часа. Гулял, работал и наслаждался погодой. Вернулся домой в четыре с четвертью. Сидел долго у детей, а вечером были у Ани и других жильцов…»

 

Тревоги и смятения

 

Но вскоре обманчивое спокойствие, дарованное выдержкою, внутренней дисциплиной и истинным смирением перед тем, что даровано Богом и Судьбой, вновь сменилось тревогой и смятением. Арестовали и увезли из дворца преданных Государыне и семье Юлию Александровну Ден и Анну Вырубову. Последнюю вообще — заточили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Государыня пребывала в полном отчаянии — семья очень любила «милую Анечку» бывшую искренней подругой Императрицы, дети воспринимали ее, как свою: она много возилась с ними, помогала с чистописанием и французским, обучала шитью, работала, по мере сил , вместе с ними в лазаретах… Они видели ее той, которой она представала пред ними — веселой, любящей, прекрасно воспитанной Анечкой, боготворящей их семью, особенно — дорогую им всем МамА.

 

Арест Вырубовой

 

Марии Николаевне не сказали сразу об аресте А. А Вырубовой и Ю. А. фон Ден, чтобы не расстраивать ее. Приступы слабости и лихорадки все еще повторялись, ее щадили. Она много спала, чтобы набираться сил… Выросшая с детства в строгой, почти спартанской простоте, сильная внутренне, она не слишком огорчалась лишением тех благ и почестей, что постигли семью в Александровском «заточении», ведь ее близкие по — прежнему были с нею, она могла теперь много времени проводить с матерью и отцом, которые стали заниматься с нею уроками вместо приходящих ранее учителей из царскосельской гимназии, а к скромному вечернему чаю МамА все также выходила в вечернем платье и драгоценностях, словно ничего не произошло…

 

Умение держать удар

 

И все они держали себя так, словно ничего не изменилось: по вечерам собирались вместе, надевали неизменно свои скромные украшения: тонкие браслеты на руку и жемчужные ожерелья — бусинки; пили чай, читали любимые книги вслух, обсуждали новости, с трудом проникавшие за решетку дворца, разбирали семейные фотографии, что- то вышивали, вязали.

 

Ольга и Татьяна продолжали шить рубашки для раненых своих лазаретов, Анастасия без устали вышивала и плела хрупкими пальцами изящные закладки — ляссе для книг, Алексей по вечерам занимался с учителями Жильяром и Гиббсом неизменным английским, французским и рисованием. Рисунки свои он всегда трогательно подсовывал вечером Марии под подушку, и она долго разглядывала их в тонком, неверном сиянии свечей. Как и красивые царскосельские фотографии в тяжелых альбомах, на которых она была изображена в недавнюю, но — вековую — теперь пору детства: смеющейся, веселой, беспечной толстушкою…. Как давно это было! В ушедшей эпохе. В умиравшей теперь — бессильно, страшно, горько.

 

Автор: Admin

Мария Николаевна – Великая Княжна, Третья дочь Государя Императора Николая II и Государыни Императрицы Александры Фёдоровны родилась 26 июня 1899 года в Петергофе. 

 

Мария Николаевна – Великая Княжна. Третья дочь императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны. При крещении в качестве великой княжны получила орден Св. Екатерины   1-й степ. Под руководством матери, Государыни Александры Федоровны, получила домашнее образование.

 

Ее буква в совместном, сестринском затейливом вензеле «ОТМА» была третьей. Она и по старшинству была третьей — старшей в их девичьей, «младшей паре». Прелестная русская Цесаревна, Великая княжна Мария Николаевна Романова — дочь последнего Государя России — появилась на свет 14/26 июня 1899 года в Петергофе. Июньское ласковое солнце щедро улыбнулось ей и оставило на ее нежном личике памятки — веснушки…

 

Характер

 

Она шалила едва не с самого младенчества, была подвижной, смешливой, забавной «пышкой — Туту», которую особенно любила ее родная тетя* (*в ряде изданий она ошибочно указана как крестная мать), сестра Отца — Императора, Великая Княгиня Ольга Александровна. Любящая и добродушная тетушка прощала ей все: грациозную неповоротливость в танцах на детских балах, беспричинные слезы от нелепой, невысказанной ревности к старшим сестрам, впрочем, никогда слишком надолго не омрачающей природную «хрустальность» и распахнутость детской ее души.

 

Машенька, Мари, Мэри, просто — «Машка»; «наш добрый толстенький Тютя» -так, обожающе поддразнивая, звали ее в большой романовской семье, любя без меры ее улыбку и распахнутые глаза — блюдца. По воспоминаниям современников Машенька Романова была самой красивой дочерью Императора.

 

Русская Красавица

 

Софья Яковлевна Офросимова писала о ней с восторгом: «Ее смело можно назвать русской красавицей. Высокая, полная, с соболиными бровями, с ярким румянцем на открытом русском лице, она особенно мила русскому сердцу. Смотришь на нее и невольно представляешь ее одетой в русский боярский сарафан; вокруг ее рук чудятся белоснежные кисейные рукава, на высоко вздымающейся груди — самоцветные камни, а над высоким белым челом — кокошник с самокатным жемчугом. Ее глаза освещают все лицо особенным, лучистым блеском; они… по временам кажутся черными, длинные ресницы бросают тень на яркий румянец ее нежных щек. Она весела и жива, но еще не проснулась для жизни; в ней, верно, таятся необъятные силы настоящей русской женщины».

 

Воспоминания Пьера Жильяра

 

Пьер Жильяр, преданный Семье воспитатель, восхищенно вторил придворной даме по прошествии многих лет: «Мария Николаевна была настоящей красавицей, крупной для своего возраста. Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой; сестры, может быть, немного этим пользовались…» Соглашалась с ним и Софи Буксгевден, фрейлина императрицы и подруга всех четырех девушек. Она писала, что Мария Николаевна была в полном подчинении у младшей, Анастасии Николаевны, — «постреленка», как звала ее мать — Императрица.

 

Но, несомненно, что это подчинение, если оно действительно имело место, не могло исходить из природной слабости характера Марии Николаевны. Многие замечали, что эта юная девушка обладала большой внутренней силой. «У нее был сильный, властный взгляд. Помню ее привычку подавать руку, нарочно оттягивая ее вниз» (И. В. Степанов).

 

«Она была просто золото»

 

Юлия Александровна фон Ден, приятельница Государыни, не покинувшая Семьи после ареста в Александровском дворце, вспоминала: «Когда я впервые познакомилась с Великой княжной Марией Николаевной, она была еще совсем ребенком. Во время мятежа 1917 года мы очень привязались друг к другу и почти все дни проводили вместе.

 

Она была просто — золото и обладала недюжинной внутренней силой. Однако, до наступления тех кошмарных дней, я даже не подозревала, насколько она самоотверженна. Ее Высочество была поразительно красива… глаза, опушенные длинными ресницами, густые темно- каштановые волосы. Некоторая полнота Марии Николаевны была поводом для ласковых шуток со стороны Ее Величества. Она не была такой живой, как ее сестры, зато имела выработанное мировоззрение и всегда знала, чего хочет и зачем».

 

«Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой». 

 

Преданность родителям

 

Лили Ден поведала о следующем эпизоде из тех невероятных, ураганных, по ее выражению, дней февральского переворота: «А где Marie?» — спросила Государыня. Я вернулась в красную гостиную. Мария Николаевна по-прежнему сидела, скорчившись, в углу. Она была так юна, так беспомощна и обижена, что мне захотелось утешить ее, как утешают малое дитя. Я опустилась рядом с ней на колени, и она склонила голову мне на плечо. Я поцеловала ее заплаканное лицо.

«Душка моя, — проговорила я. — Не надо плакать. Своим горем вы убьете Mama. Подумайте о ней».

 

Услышав слова: «Подумайте о ней», Великая княжна вспомнила о своем долге перед родителями. Все и всегда должны отвечать их интересам.

 

«Ах, я совсем забыла, Лили. Конечно же, я должна подумать о Mama», — ответила Мария Николаевна. Мало — помалу рыдания утихли, к Ее Высочеству вернулось самообладание, и она вместе со мной отправилась к родительнице».

 

Мужество Марии

 

О храбрости и самообладании Великой княжны Марии Николаевны вспоминает и другая свидетельница тех страшных дней, Анна Танеева — Вырубова: «…Никогда не забуду ночь, когда немногие верные полки (Сводный, конвой Его Величества, Гвардейский экипаж и артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улицам ко дворцу. Императрица вечером сидела у моей постели. Тихонько, завернувшись в белый платок, она вышла с Марией Николаевной к полкам, которые уже готовились покинуть дворец.

 

И может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не Государыня и ее храбрая дочь, которые со спокойствием до двенадцати часов обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную опасность, которой подвергались. Уходя, Императрица сказала моей матери: «Я иду к ним не как Государыня, а как простая сестра милосердия моих детей»».

 

«МамА убивалась, и я тоже плакала, — призналась Мария Николаевна Танеевой, во время известия об отречении Государя — отца от престола, - но после, ради МамА, я старалась улыбаться за чаем».

 

Мягкая, домашняя девушка

 

Обладая не меньшей внутренней силой, чем ее старшая сестра Татьяна, Мария, тем не менее, была с виду мягкая, «домашняя девушка» со своей глубинной душевной жизнью, внутри которой происходили мало кем замечаемые внутренние процессы, но чуткая мать и в этой богатой, по природе сокровенной натуре, угадывала эти нюансы, «звуки души», всегда подбадривала, была Марии, — как и остальным детям, — любящим страшим другом.

 

Переписка Матери и Дочери

Следующие отрывки из переписки между императрицей Александрой Феодоровной и ее дочерью, взятые мною из книги православного литератора и педагога Марины Кривцовой немного проясняют образ этой наименее известной из всех сестер — Цесаревен:

 

«Дорогая Мария, с любовью благодарю тебя за несколько твоих писем…. Старайся всегда быть хорошей и послушной маленькой девочкой, тогда все будут любить тебя. У меня с Анастасией нет никаких секретов, я не люблю секреты. Да благословит тебя Бог. Много поцелуев от твоей мамы».

 

А вот еще одно интересное письмо:

 

Оно ясно показывает какая сложная внутренняя борьба одолевала иногда душу маленькой принцессы Марии. Считая себя «толстым и неуклюжим медвежонком», то и дело ставящим кляксы в тетрадях с упражнениями во французском и чистописании, малышка иногда мучилась тем, что она, может быть и совсем нелюбима старшими сестрами — красавицами, может в чем — то мешать им. Она нередко тушевалась в их присутствии и даже впадала в отчаяние, говоря матери, что ее никто вообще не любит! Александра Феодоровна старалась ласково разуверить дочь, развеять ее детские сомнения, приучить к мысли, что она всем нужна, всеми любима, и что она должна достойно нести груз своих светских обязанностей, как маленькая русская Цесаревна.

 

Императрица терпеливо и мудро писала дочери:

 

«Моя дорогая Машенька! Твое письмо меня очень опечалило. Милое дитя, ты должна пообещать мне никогда впредь не думать, что тебя никто не любит. Как в твою головку пришла такая необычная мысль? Быстро прогони ее оттуда! Мы все очень нежно любим тебя, и, только когда ты чересчур расшалишься, раскапризничаешься и не слушаешься, тебя бранят, но бранить не значит — не любить. Наоборот, это делают для того, чтобы ты могла исправить свои недостатки и стать лучше! Ты обычно держишься в стороне от других, думаешь, что ты им мешаешь, и остаешься одна с Триной*, (*Е. А. Шнейдер — чтица Императрицы. — С. М.) вместо того, чтобы быть с ними. Они воображают, что ты и не хочешь с ними быть. Сейчас ты становишься большой девочкой, и тебе лучше следовало бы быть больше с ними. Ну, не думай больше об этом и помни, что ты точно так же нам дорога, как и остальные четверо, и что мы любим тебя всем сердцем. Очень тебя любящая старая мама».

 

Участие в общей жизни

 

Цесаревна — хохотушка с румяными щеками постепенно взрослела. Ей все чаще приходилось сопровождать членов царственной фамилии (вместе с сестрами) на официальных мероприятиях, в прогулках на яхте, при выходах и церемониях, заботиться о больном брате, думать о раненных в именном госпитале под Петергофом, быть серьезной.

 

Как же иначе, ведь бремя долга, обязанностей, забот, на хрупких плечах третьей русской принцессы все время росло! И потому — то постоянно в письмах ее любящей матери, появлялись наставительные строки, подобные вот этим:

«Мария, дитя мое, ну не будь такой дикой, обязательно слушайся старших сестер, и не простужайся. Я надеюсь, что ты отлично проведешь время на яхте. Спи спокойно. Благословение от твоей старушки — мамы».

 

«Моя дорогая Мария, ты прочитаешь это, когда мы уедем. Очень печально оставлять вас, троих малышей, и я буду постоянно о вас думать. Ты в этой группе старшая и поэтому должна хорошо присматривать за младшими — я никогда не оставляла Беби* (*Цесаревича Алексея Николаевича. — С. М.) на двое суток. Ходи в госпиталь… и в Большой дворец навещать раненых. Показывала ли ты Грудно* (*Не ясно, о ком идет речь. Вероятно, об одной из сестер милосердия лазарета Ее Величества. — С. М.) твой госпиталь? Сделай это, дорогая, доставь ей удовольствие. Загляни к Соне*, (*Фрейлина Императрицы, княжна С. Орбелиани, смертельно больная туберкулезом позвоночника и находящаяся под опекой Императорской семьи. — С. М.) когда будешь свободна. Пошли телеграмму… Когда вы утром встанете, напиши, как у вас троих дела, и вечером — о том, как вы провели день. В воскресенье, с утра пораньше — в церковь» …

 

Письма от Матери

 

«Дорогая Мария! — пишет Государыня дочери в другом письме, — Пожалуйста, раздай всем офицерам в Большом дворце (*Во время Первой мировой войны Государыня превратила Большой Екатерининский дворец в военный госпиталь. — С. М.) эти образа от меня. Разверни их… Если будет слишком много, то остаток отдай мне обратно.

Потом, я посылаю хлеб — освященную просфору и неосвещенную — они должны это разогреть и съесть. Я также посылаю образа для наших раненых офицеров, но я не знаю, сколько их у нас лежит, и некоторые — не православные. Лишние передай офицерам в вашем госпитале. Надеюсь, что ты пришлешь мне письмо. Да благословит и да хранит тебя Бог. Тысяча поцелуев от твоей старушки — мамы, которая очень по тебе скучает».

 

Вера 

 

Надобно особо отметить, что внутренний мир Великой княжны Марии Николаевны был всегда окрашен ярким и теплым религиозным чувством. Во всем этом не было ничего ханжеского, чувство религиозности было естественным, просто «выросшим» из младенчества, из ясного, мирного света лампадки над колыбелью, и осталось на всю короткую и яркую жизнь Великой княжны глубоко и искренне переживаемым, носимым трепетно в душе, и почти не выставляемом напоказ.

 

С матерью — другом, правда, всегда можно было всем поделиться, даже сокровенными мыслями. И переписываясь с Александрой Феодоровной, Мария Николаевна чаще других сестер анализировала в них свои религиозные переживания, говорила о вере и Церкви. Таковы были каноны воспитания того времени, столь естественные прежде и губительно — непонятные нам — теперь. Вот несколько выдержек из ее эпистолярных размышлений, они очень просты и теплы: «Знаешь, это очень странно, но, когда я вышла из комнаты Алексея после молитвы, у меня было такое чувство, как будто я пришла с исповеди… такое приятное, небесное ощущение».

 

«Моя дорогая Мама! — пишет Мария в другом письме — Ты говорила мне, что хотела бы пойти причаститься Святых Тайн. Знаешь, я тоже хотела пойти в начале поста. Надеюсь, у тебя будет хорошая поездка. (*Государыня, видимо, снова уезжала с инспекцией в лазареты: в Тверь, Ярославль, Могилев, а оттуда, на день — два в Ставку, к мужу — С. М.) Много раз целую тебя и Папу. Анастасия тоже вас целует. Как бы мне хотелось пойти на исповедь четырнадцатого! Да благословит вас Бог. Твоя Мария».

 

Рождество

 

И еще — нежные строки из поздравительной открытки, вероятно положенной под подушку матери накануне Рождества:

«Мама, моя дорогая, желаю тебе счастливого Рождества и надеюсь, что Бог пошлет тебе силы снова ходить в госпиталь. Спи спокойно. Твоя любящая дочь Мария. Я тебя люблю и нежно целую».

 

Открытка

 

«…Моя любимая Мама, я так за тебя рада, что ты скоро увидишь дорогого Папу. Я или Анастасия будем читать молитвы с Бэби».

 

В этих простых и ласковых строчках виден прелестный образ полу — девушки — полу — ребенка, которого любящая семья всеми силами старалась уберечь от того темного и неясного, что надвигалось на них всех, от того, перед чем все они неосознанно чувствовали нарастающий ужас и бессилие… Но уберечь — не удалось, увы!

 

 

Воспаление легких, отит

 

Болезнь ее приняла особо тяжелую форму, перейдя в крупозное воспаление легких очень сильной степени. Только от природы крепкий организм Великой княжны помог ей, в конце концов, побороть тяжелую болезнь, но неоднократно положение ее принимало критическое состояние. Мария бредила, у нее несколько раз начинался отит, она почти оглохла на одно ухо (временно).

 

Мать — сестра милосердия

 

Императрица буквально сбилась с ног, ухаживая за больными детьми, она день и ночь не снимала белого фартука и серого платья сестры милосердия, и в таком виде — совсем не парадном! — принимала и генерал — губернатора Петрограда и Великого князя Павла Александровича, и оставляющих Александровский дворец членов свиты, что приходили прощаться после ареста царской семьи, и даже — генерала Л. Корнилова, который и сообщил ей о том, что они стали заложниками новой власти.

 

Казалось, Государыню мало интересовало ее собственное положение, как арестантки, более всего она переживала за судьбу мужа и за больных детей. В ее дневнике все время фиксируется их температура и их состояние. О себе же — вскользь, две три — строки: «жгла бумаги с Лили, сидела с Аней Вырубовой». И так почти каждый день: «Алексей — 36,1; Анастасия — 40,5 (пульс 120); Мария — 40. Аня и Лили Ден целый день сидели в детской».

 

Опасность 

 

Несколько раз положение Цесаревны Марии было столь трудным, что опасались за ее жизнь и даже совсем было прощались с нею. Она принимала последнее причастие из рук священника — отца Янышева… Мать еженощно упорной и тихой тенью сидела у постелей детей, отказываясь, чтобы ее сменила Лили Ден или одна из горничных...

 

Анна Вырубова, 1917 год

 

Анна Александровна Вырубова, к примеру, писала в те дни в своем дневнике: «18 марта 1917г. (*Дата по дневнику Императрицы — С. М.) Утром получила записку от Государыни, что Мария Николаевна умирает и зовет меня. Посланный передал, что очень плоха и Анастасия Николаевна; у обеих был плеврит. Коцебу* (*Комендант Александровского дворца, назначенный Временным правительством. — С. М.) предупредил меня, что, если я встану с постели, меня тотчас же уведут. Одну минуту во мне боролись чувства жалости к умирающей Марии Николаевне и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я месяц не видала. Радостный крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали.

 

Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне. Она лежала, белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше, температура была 40, 9, она дышала кислородом. Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя: «Аня, Аня.» Я осталась с ней пока она не заснула.

 

БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ БЫТЬ ВМЕСТЕ

 

«На другой день, — записывает Анна Александровна, — я опять пошла к детям, и мы были счастливы быть вместе. Их Величества завтракали в детской и были спокойнее, так как Мария и Анастасия Николаевны чувствовали себя лучше..* (*За скупыми строками записи стоит многое. Именно этой ночью в болезни младших девочек наступил долгожданный кризис, а родители, вероятно, всю ночь провели вдвоем у их кроватей. — С. М.) Вечером, когда Их Величества пришли ко мне в первый раз после болезни детей и всех кошмаров, настроение у всех было хорошее; Государь подтрунивал надо мною, мы вспоминали пережитое и надеялись, что Господь нас не оставит, лишь бы нам всем быть вместе»

 

Выздоровление, как Чудо

 

Господь, действительно, не оставил… Мария Николаевна тогда чудом оправилась, правда, довольно сильно исхудала и потеряла свои чудные волосы: роскошную косу пришлось остричь. Родители сильно переживали за нее, чего стоила хворь дочери обожавшей ее, потрясенной всеми бедствиями, свалившимися на семью, Императрице можно лишь представлять, но даже и в дневнике крайне сдержанного императора Николая Второго появлялись несколько раз тревожные записи, отмечающие температуру дочери, ее бледный вид и слабость. Чтобы как то отвлечь свою любимую больную, Император, вернувшийся из Могилева, — теперь уже — бывший Государь Всея Руси и сидящий под арестом «господин полковник Романов», — читал ей вслух книги или рассказывал о прогулках в дворцовом парке, в сопровождении старших сестер; о том, как они разбивают под окнами дворца огород, чтобы сажать цветы и зелень, как любуются на нежные ростки первоцвета, неожиданно пробившегося сквозь грязновато — серые комки снега. Сестры иногда приносили ей скромные букетики цветов прямо в комнату.

 

19 марта 1917 года Государь Николай Александрович впервые, с некоторым облегчением, записал: «Лучезарный день. В 11 ч. пошли к обедне с Ольгой, Татьяной и Алексеем. Температура у Марии и Анастасии опустилась до нормы, только к вечеру у Марии она несколько поднялась. Вышел на прогулку в два часа. Гулял, работал и наслаждался погодой. Вернулся домой в четыре с четвертью. Сидел долго у детей, а вечером были у Ани и других жильцов…»

 

Тревоги и смятения

 

Но вскоре обманчивое спокойствие, дарованное выдержкою, внутренней дисциплиной и истинным смирением перед тем, что даровано Богом и Судьбой, вновь сменилось тревогой и смятением. Арестовали и увезли из дворца преданных Государыне и семье Юлию Александровну Ден и Анну Вырубову. Последнюю вообще — заточили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Государыня пребывала в полном отчаянии — семья очень любила «милую Анечку» бывшую искренней подругой Императрицы, дети воспринимали ее, как свою: она много возилась с ними, помогала с чистописанием и французским, обучала шитью, работала, по мере сил , вместе с ними в лазаретах… Они видели ее той, которой она представала пред ними — веселой, любящей, прекрасно воспитанной Анечкой, боготворящей их семью, особенно — дорогую им всем МамА.

 

Арест Вырубовой

 

Марии Николаевне не сказали сразу об аресте А. А Вырубовой и Ю. А. фон Ден, чтобы не расстраивать ее. Приступы слабости и лихорадки все еще повторялись, ее щадили. Она много спала, чтобы набираться сил… Выросшая с детства в строгой, почти спартанской простоте, сильная внутренне, она не слишком огорчалась лишением тех благ и почестей, что постигли семью в Александровском «заточении», ведь ее близкие по — прежнему были с нею, она могла теперь много времени проводить с матерью и отцом, которые стали заниматься с нею уроками вместо приходящих ранее учителей из царскосельской гимназии, а к скромному вечернему чаю МамА все также выходила в вечернем платье и драгоценностях, словно ничего не произошло…

 

Умение держать удар

 

И все они держали себя так, словно ничего не изменилось: по вечерам собирались вместе, надевали неизменно свои скромные украшения: тонкие браслеты на руку и жемчужные ожерелья — бусинки; пили чай, читали любимые книги вслух, обсуждали новости, с трудом проникавшие за решетку дворца, разбирали семейные фотографии, что- то вышивали, вязали.

 

Ольга и Татьяна продолжали шить рубашки для раненых своих лазаретов, Анастасия без устали вышивала и плела хрупкими пальцами изящные закладки — ляссе для книг, Алексей по вечерам занимался с учителями Жильяром и Гиббсом неизменным английским, французским и рисованием. Рисунки свои он всегда трогательно подсовывал вечером Марии под подушку, и она долго разглядывала их в тонком, неверном сиянии свечей. Как и красивые царскосельские фотографии в тяжелых альбомах, на которых она была изображена в недавнюю, но — вековую — теперь пору детства: смеющейся, веселой, беспечной толстушкою…. Как давно это было! В ушедшей эпохе. В умиравшей теперь — бессильно, страшно, горько.

 

Автор: Admin

Мария Николаевна – Великая Княжна, Третья дочь Государя Императора Николая II и Государыни Императрицы Александры Фёдоровны родилась 26 июня 1899 года в Петергофе. 

 

Мария Николаевна – Великая Княжна. Третья дочь императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны. При крещении в качестве великой княжны получила орден Св. Екатерины   1-й степ. Под руководством матери, Государыни Александры Федоровны, получила домашнее образование.

 

Ее буква в совместном, сестринском затейливом вензеле «ОТМА» была третьей. Она и по старшинству была третьей — старшей в их девичьей, «младшей паре». Прелестная русская Цесаревна, Великая княжна Мария Николаевна Романова — дочь последнего Государя России — появилась на свет 14/26 июня 1899 года в Петергофе. Июньское ласковое солнце щедро улыбнулось ей и оставило на ее нежном личике памятки — веснушки…

 

Характер

 

Она шалила едва не с самого младенчества, была подвижной, смешливой, забавной «пышкой — Туту», которую особенно любила ее родная тетя* (*в ряде изданий она ошибочно указана как крестная мать), сестра Отца — Императора, Великая Княгиня Ольга Александровна. Любящая и добродушная тетушка прощала ей все: грациозную неповоротливость в танцах на детских балах, беспричинные слезы от нелепой, невысказанной ревности к старшим сестрам, впрочем, никогда слишком надолго не омрачающей природную «хрустальность» и распахнутость детской ее души.

 

Машенька, Мари, Мэри, просто — «Машка»; «наш добрый толстенький Тютя» -так, обожающе поддразнивая, звали ее в большой романовской семье, любя без меры ее улыбку и распахнутые глаза — блюдца. По воспоминаниям современников Машенька Романова была самой красивой дочерью Императора.

 

Русская Красавица

 

Софья Яковлевна Офросимова писала о ней с восторгом: «Ее смело можно назвать русской красавицей. Высокая, полная, с соболиными бровями, с ярким румянцем на открытом русском лице, она особенно мила русскому сердцу. Смотришь на нее и невольно представляешь ее одетой в русский боярский сарафан; вокруг ее рук чудятся белоснежные кисейные рукава, на высоко вздымающейся груди — самоцветные камни, а над высоким белым челом — кокошник с самокатным жемчугом. Ее глаза освещают все лицо особенным, лучистым блеском; они… по временам кажутся черными, длинные ресницы бросают тень на яркий румянец ее нежных щек. Она весела и жива, но еще не проснулась для жизни; в ней, верно, таятся необъятные силы настоящей русской женщины».

 

Воспоминания Пьера Жильяра

 

Пьер Жильяр, преданный Семье воспитатель, восхищенно вторил придворной даме по прошествии многих лет: «Мария Николаевна была настоящей красавицей, крупной для своего возраста. Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой; сестры, может быть, немного этим пользовались…» Соглашалась с ним и Софи Буксгевден, фрейлина императрицы и подруга всех четырех девушек. Она писала, что Мария Николаевна была в полном подчинении у младшей, Анастасии Николаевны, — «постреленка», как звала ее мать — Императрица.

 

Но, несомненно, что это подчинение, если оно действительно имело место, не могло исходить из природной слабости характера Марии Николаевны. Многие замечали, что эта юная девушка обладала большой внутренней силой. «У нее был сильный, властный взгляд. Помню ее привычку подавать руку, нарочно оттягивая ее вниз» (И. В. Степанов).

 

«Она была просто золото»

 

Юлия Александровна фон Ден, приятельница Государыни, не покинувшая Семьи после ареста в Александровском дворце, вспоминала: «Когда я впервые познакомилась с Великой княжной Марией Николаевной, она была еще совсем ребенком. Во время мятежа 1917 года мы очень привязались друг к другу и почти все дни проводили вместе.

 

Она была просто — золото и обладала недюжинной внутренней силой. Однако, до наступления тех кошмарных дней, я даже не подозревала, насколько она самоотверженна. Ее Высочество была поразительно красива… глаза, опушенные длинными ресницами, густые темно- каштановые волосы. Некоторая полнота Марии Николаевны была поводом для ласковых шуток со стороны Ее Величества. Она не была такой живой, как ее сестры, зато имела выработанное мировоззрение и всегда знала, чего хочет и зачем».

 

«Она блистала яркими красками и здоровьем, у нее были большие чудные глаза. Вкусы ее были очень скромны, она была воплощенной сердечностью и добротой». 

 

Преданность родителям

 

Лили Ден поведала о следующем эпизоде из тех невероятных, ураганных, по ее выражению, дней февральского переворота: «А где Marie?» — спросила Государыня. Я вернулась в красную гостиную. Мария Николаевна по-прежнему сидела, скорчившись, в углу. Она была так юна, так беспомощна и обижена, что мне захотелось утешить ее, как утешают малое дитя. Я опустилась рядом с ней на колени, и она склонила голову мне на плечо. Я поцеловала ее заплаканное лицо.

«Душка моя, — проговорила я. — Не надо плакать. Своим горем вы убьете Mama. Подумайте о ней».

 

Услышав слова: «Подумайте о ней», Великая княжна вспомнила о своем долге перед родителями. Все и всегда должны отвечать их интересам.

 

«Ах, я совсем забыла, Лили. Конечно же, я должна подумать о Mama», — ответила Мария Николаевна. Мало — помалу рыдания утихли, к Ее Высочеству вернулось самообладание, и она вместе со мной отправилась к родительнице».

 

Мужество Марии

 

О храбрости и самообладании Великой княжны Марии Николаевны вспоминает и другая свидетельница тех страшных дней, Анна Танеева — Вырубова: «…Никогда не забуду ночь, когда немногие верные полки (Сводный, конвой Его Величества, Гвардейский экипаж и артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улицам ко дворцу. Императрица вечером сидела у моей постели. Тихонько, завернувшись в белый платок, она вышла с Марией Николаевной к полкам, которые уже готовились покинуть дворец.

 

И может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не Государыня и ее храбрая дочь, которые со спокойствием до двенадцати часов обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную опасность, которой подвергались. Уходя, Императрица сказала моей матери: «Я иду к ним не как Государыня, а как простая сестра милосердия моих детей»».

 

«МамА убивалась, и я тоже плакала, — призналась Мария Николаевна Танеевой, во время известия об отречении Государя — отца от престола, - но после, ради МамА, я старалась улыбаться за чаем».

 

Мягкая, домашняя девушка

 

Обладая не меньшей внутренней силой, чем ее старшая сестра Татьяна, Мария, тем не менее, была с виду мягкая, «домашняя девушка» со своей глубинной душевной жизнью, внутри которой происходили мало кем замечаемые внутренние процессы, но чуткая мать и в этой богатой, по природе сокровенной натуре, угадывала эти нюансы, «звуки души», всегда подбадривала, была Марии, — как и остальным детям, — любящим страшим другом.

 

Переписка Матери и Дочери

Следующие отрывки из переписки между императрицей Александрой Феодоровной и ее дочерью, взятые мною из книги православного литератора и педагога Марины Кривцовой немного проясняют образ этой наименее известной из всех сестер — Цесаревен:

 

«Дорогая Мария, с любовью благодарю тебя за несколько твоих писем…. Старайся всегда быть хорошей и послушной маленькой девочкой, тогда все будут любить тебя. У меня с Анастасией нет никаких секретов, я не люблю секреты. Да благословит тебя Бог. Много поцелуев от твоей мамы».

 

А вот еще одно интересное письмо:

 

Оно ясно показывает какая сложная внутренняя борьба одолевала иногда душу маленькой принцессы Марии. Считая себя «толстым и неуклюжим медвежонком», то и дело ставящим кляксы в тетрадях с упражнениями во французском и чистописании, малышка иногда мучилась тем, что она, может быть и совсем нелюбима старшими сестрами — красавицами, может в чем — то мешать им. Она нередко тушевалась в их присутствии и даже впадала в отчаяние, говоря матери, что ее никто вообще не любит! Александра Феодоровна старалась ласково разуверить дочь, развеять ее детские сомнения, приучить к мысли, что она всем нужна, всеми любима, и что она должна достойно нести груз своих светских обязанностей, как маленькая русская Цесаревна.

 

Императрица терпеливо и мудро писала дочери:

 

«Моя дорогая Машенька! Твое письмо меня очень опечалило. Милое дитя, ты должна пообещать мне никогда впредь не думать, что тебя никто не любит. Как в твою головку пришла такая необычная мысль? Быстро прогони ее оттуда! Мы все очень нежно любим тебя, и, только когда ты чересчур расшалишься, раскапризничаешься и не слушаешься, тебя бранят, но бранить не значит — не любить. Наоборот, это делают для того, чтобы ты могла исправить свои недостатки и стать лучше! Ты обычно держишься в стороне от других, думаешь, что ты им мешаешь, и остаешься одна с Триной*, (*Е. А. Шнейдер — чтица Императрицы. — С. М.) вместо того, чтобы быть с ними. Они воображают, что ты и не хочешь с ними быть. Сейчас ты становишься большой девочкой, и тебе лучше следовало бы быть больше с ними. Ну, не думай больше об этом и помни, что ты точно так же нам дорога, как и остальные четверо, и что мы любим тебя всем сердцем. Очень тебя любящая старая мама».

 

Участие в общей жизни

 

Цесаревна — хохотушка с румяными щеками постепенно взрослела. Ей все чаще приходилось сопровождать членов царственной фамилии (вместе с сестрами) на официальных мероприятиях, в прогулках на яхте, при выходах и церемониях, заботиться о больном брате, думать о раненных в именном госпитале под Петергофом, быть серьезной.

 

Как же иначе, ведь бремя долга, обязанностей, забот, на хрупких плечах третьей русской принцессы все время росло! И потому — то постоянно в письмах ее любящей матери, появлялись наставительные строки, подобные вот этим:

«Мария, дитя мое, ну не будь такой дикой, обязательно слушайся старших сестер, и не простужайся. Я надеюсь, что ты отлично проведешь время на яхте. Спи спокойно. Благословение от твоей старушки — мамы».

 

«Моя дорогая Мария, ты прочитаешь это, когда мы уедем. Очень печально оставлять вас, троих малышей, и я буду постоянно о вас думать. Ты в этой группе старшая и поэтому должна хорошо присматривать за младшими — я никогда не оставляла Беби* (*Цесаревича Алексея Николаевича. — С. М.) на двое суток. Ходи в госпиталь… и в Большой дворец навещать раненых. Показывала ли ты Грудно* (*Не ясно, о ком идет речь. Вероятно, об одной из сестер милосердия лазарета Ее Величества. — С. М.) твой госпиталь? Сделай это, дорогая, доставь ей удовольствие. Загляни к Соне*, (*Фрейлина Императрицы, княжна С. Орбелиани, смертельно больная туберкулезом позвоночника и находящаяся под опекой Императорской семьи. — С. М.) когда будешь свободна. Пошли телеграмму… Когда вы утром встанете, напиши, как у вас троих дела, и вечером — о том, как вы провели день. В воскресенье, с утра пораньше — в церковь» …

 

Письма от Матери

 

«Дорогая Мария! — пишет Государыня дочери в другом письме, — Пожалуйста, раздай всем офицерам в Большом дворце (*Во время Первой мировой войны Государыня превратила Большой Екатерининский дворец в военный госпиталь. — С. М.) эти образа от меня. Разверни их… Если будет слишком много, то остаток отдай мне обратно.

Потом, я посылаю хлеб — освященную просфору и неосвещенную — они должны это разогреть и съесть. Я также посылаю образа для наших раненых офицеров, но я не знаю, сколько их у нас лежит, и некоторые — не православные. Лишние передай офицерам в вашем госпитале. Надеюсь, что ты пришлешь мне письмо. Да благословит и да хранит тебя Бог. Тысяча поцелуев от твоей старушки — мамы, которая очень по тебе скучает».

 

Вера 

 

Надобно особо отметить, что внутренний мир Великой княжны Марии Николаевны был всегда окрашен ярким и теплым религиозным чувством. Во всем этом не было ничего ханжеского, чувство религиозности было естественным, просто «выросшим» из младенчества, из ясного, мирного света лампадки над колыбелью, и осталось на всю короткую и яркую жизнь Великой княжны глубоко и искренне переживаемым, носимым трепетно в душе, и почти не выставляемом напоказ.

 

С матерью — другом, правда, всегда можно было всем поделиться, даже сокровенными мыслями. И переписываясь с Александрой Феодоровной, Мария Николаевна чаще других сестер анализировала в них свои религиозные переживания, говорила о вере и Церкви. Таковы были каноны воспитания того времени, столь естественные прежде и губительно — непонятные нам — теперь. Вот несколько выдержек из ее эпистолярных размышлений, они очень просты и теплы: «Знаешь, это очень странно, но, когда я вышла из комнаты Алексея после молитвы, у меня было такое чувство, как будто я пришла с исповеди… такое приятное, небесное ощущение».

 

«Моя дорогая Мама! — пишет Мария в другом письме — Ты говорила мне, что хотела бы пойти причаститься Святых Тайн. Знаешь, я тоже хотела пойти в начале поста. Надеюсь, у тебя будет хорошая поездка. (*Государыня, видимо, снова уезжала с инспекцией в лазареты: в Тверь, Ярославль, Могилев, а оттуда, на день — два в Ставку, к мужу — С. М.) Много раз целую тебя и Папу. Анастасия тоже вас целует. Как бы мне хотелось пойти на исповедь четырнадцатого! Да благословит вас Бог. Твоя Мария».

 

Рождество

 

И еще — нежные строки из поздравительной открытки, вероятно положенной под подушку матери накануне Рождества:

«Мама, моя дорогая, желаю тебе счастливого Рождества и надеюсь, что Бог пошлет тебе силы снова ходить в госпиталь. Спи спокойно. Твоя любящая дочь Мария. Я тебя люблю и нежно целую».

 

Открытка

 

«…Моя любимая Мама, я так за тебя рада, что ты скоро увидишь дорогого Папу. Я или Анастасия будем читать молитвы с Бэби».

 

В этих простых и ласковых строчках виден прелестный образ полу — девушки — полу — ребенка, которого любящая семья всеми силами старалась уберечь от того темного и неясного, что надвигалось на них всех, от того, перед чем все они неосознанно чувствовали нарастающий ужас и бессилие… Но уберечь — не удалось, увы!

 

 

Воспаление легких, отит

 

Болезнь ее приняла особо тяжелую форму, перейдя в крупозное воспаление легких очень сильной степени. Только от природы крепкий организм Великой княжны помог ей, в конце концов, побороть тяжелую болезнь, но неоднократно положение ее принимало критическое состояние. Мария бредила, у нее несколько раз начинался отит, она почти оглохла на одно ухо (временно).

 

Мать — сестра милосердия

 

Императрица буквально сбилась с ног, ухаживая за больными детьми, она день и ночь не снимала белого фартука и серого платья сестры милосердия, и в таком виде — совсем не парадном! — принимала и генерал — губернатора Петрограда и Великого князя Павла Александровича, и оставляющих Александровский дворец членов свиты, что приходили прощаться после ареста царской семьи, и даже — генерала Л. Корнилова, который и сообщил ей о том, что они стали заложниками новой власти.

 

Казалось, Государыню мало интересовало ее собственное положение, как арестантки, более всего она переживала за судьбу мужа и за больных детей. В ее дневнике все время фиксируется их температура и их состояние. О себе же — вскользь, две три — строки: «жгла бумаги с Лили, сидела с Аней Вырубовой». И так почти каждый день: «Алексей — 36,1; Анастасия — 40,5 (пульс 120); Мария — 40. Аня и Лили Ден целый день сидели в детской».

 

Опасность 

 

Несколько раз положение Цесаревны Марии было столь трудным, что опасались за ее жизнь и даже совсем было прощались с нею. Она принимала последнее причастие из рук священника — отца Янышева… Мать еженощно упорной и тихой тенью сидела у постелей детей, отказываясь, чтобы ее сменила Лили Ден или одна из горничных...

 

Анна Вырубова, 1917 год

 

Анна Александровна Вырубова, к примеру, писала в те дни в своем дневнике: «18 марта 1917г. (*Дата по дневнику Императрицы — С. М.) Утром получила записку от Государыни, что Мария Николаевна умирает и зовет меня. Посланный передал, что очень плоха и Анастасия Николаевна; у обеих был плеврит. Коцебу* (*Комендант Александровского дворца, назначенный Временным правительством. — С. М.) предупредил меня, что, если я встану с постели, меня тотчас же уведут. Одну минуту во мне боролись чувства жалости к умирающей Марии Николаевне и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я месяц не видала. Радостный крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали.

 

Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне. Она лежала, белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше, температура была 40, 9, она дышала кислородом. Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя: «Аня, Аня.» Я осталась с ней пока она не заснула.

 

БЫЛИ СЧАСТЛИВЫ БЫТЬ ВМЕСТЕ

 

«На другой день, — записывает Анна Александровна, — я опять пошла к детям, и мы были счастливы быть вместе. Их Величества завтракали в детской и были спокойнее, так как Мария и Анастасия Николаевны чувствовали себя лучше..* (*За скупыми строками записи стоит многое. Именно этой ночью в болезни младших девочек наступил долгожданный кризис, а родители, вероятно, всю ночь провели вдвоем у их кроватей. — С. М.) Вечером, когда Их Величества пришли ко мне в первый раз после болезни детей и всех кошмаров, настроение у всех было хорошее; Государь подтрунивал надо мною, мы вспоминали пережитое и надеялись, что Господь нас не оставит, лишь бы нам всем быть вместе»

 

Выздоровление, как Чудо

 

Господь, действительно, не оставил… Мария Николаевна тогда чудом оправилась, правда, довольно сильно исхудала и потеряла свои чудные волосы: роскошную косу пришлось остричь. Родители сильно переживали за нее, чего стоила хворь дочери обожавшей ее, потрясенной всеми бедствиями, свалившимися на семью, Императрице можно лишь представлять, но даже и в дневнике крайне сдержанного императора Николая Второго появлялись несколько раз тревожные записи, отмечающие температуру дочери, ее бледный вид и слабость. Чтобы как то отвлечь свою любимую больную, Император, вернувшийся из Могилева, — теперь уже — бывший Государь Всея Руси и сидящий под арестом «господин полковник Романов», — читал ей вслух книги или рассказывал о прогулках в дворцовом парке, в сопровождении старших сестер; о том, как они разбивают под окнами дворца огород, чтобы сажать цветы и зелень, как любуются на нежные ростки первоцвета, неожиданно пробившегося сквозь грязновато — серые комки снега. Сестры иногда приносили ей скромные букетики цветов прямо в комнату.

 

19 марта 1917 года Государь Николай Александрович впервые, с некоторым облегчением, записал: «Лучезарный день. В 11 ч. пошли к обедне с Ольгой, Татьяной и Алексеем. Температура у Марии и Анастасии опустилась до нормы, только к вечеру у Марии она несколько поднялась. Вышел на прогулку в два часа. Гулял, работал и наслаждался погодой. Вернулся домой в четыре с четвертью. Сидел долго у детей, а вечером были у Ани и других жильцов…»

 

Тревоги и смятения

 

Но вскоре обманчивое спокойствие, дарованное выдержкою, внутренней дисциплиной и истинным смирением перед тем, что даровано Богом и Судьбой, вновь сменилось тревогой и смятением. Арестовали и увезли из дворца преданных Государыне и семье Юлию Александровну Ден и Анну Вырубову. Последнюю вообще — заточили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Государыня пребывала в полном отчаянии — семья очень любила «милую Анечку» бывшую искренней подругой Императрицы, дети воспринимали ее, как свою: она много возилась с ними, помогала с чистописанием и французским, обучала шитью, работала, по мере сил , вместе с ними в лазаретах… Они видели ее той, которой она представала пред ними — веселой, любящей, прекрасно воспитанной Анечкой, боготворящей их семью, особенно — дорогую им всем МамА.

 

Арест Вырубовой

 

Марии Николаевне не сказали сразу об аресте А. А Вырубовой и Ю. А. фон Ден, чтобы не расстраивать ее. Приступы слабости и лихорадки все еще повторялись, ее щадили. Она много спала, чтобы набираться сил… Выросшая с детства в строгой, почти спартанской простоте, сильная внутренне, она не слишком огорчалась лишением тех благ и почестей, что постигли семью в Александровском «заточении», ведь ее близкие по — прежнему были с нею, она могла теперь много времени проводить с матерью и отцом, которые стали заниматься с нею уроками вместо приходящих ранее учителей из царскосельской гимназии, а к скромному вечернему чаю МамА все также выходила в вечернем платье и драгоценностях, словно ничего не произошло…

 

Умение держать удар

 

И все они держали себя так, словно ничего не изменилось: по вечерам собирались вместе, надевали неизменно свои скромные украшения: тонкие браслеты на руку и жемчужные ожерелья — бусинки; пили чай, читали любимые книги вслух, обсуждали новости, с трудом проникавшие за решетку дворца, разбирали семейные фотографии, что- то вышивали, вязали.

 

Ольга и Татьяна продолжали шить рубашки для раненых своих лазаретов, Анастасия без устали вышивала и плела хрупкими пальцами изящные закладки — ляссе для книг, Алексей по вечерам занимался с учителями Жильяром и Гиббсом неизменным английским, французским и рисованием. Рисунки свои он всегда трогательно подсовывал вечером Марии под подушку, и она долго разглядывала их в тонком, неверном сиянии свечей. Как и красивые царскосельские фотографии в тяжелых альбомах, на которых она была изображена в недавнюю, но — вековую — теперь пору детства: смеющейся, веселой, беспечной толстушкою…. Как давно это было! В ушедшей эпохе. В умиравшей теперь — бессильно, страшно, горько.