ОСТАВЬТЕ СВОЙ ОТЗЫВ

ФОРМА ОБРАТНОЙ СВЯЗИ




В этот день

В этот день

Меню

emblem
logo
emblem

статьи

14 сентября | 2021 Автор: Admin

Император Николай II Александрович. Лекция 3. Внешняя политика Императора. Первый период (1894-1903)

Император Николай II при своём вступлении на престол не имел чёткой программы внешнеполитического курса. Он признавался Гирсу: «Я ничего не знаю. Покойный Государь не предвидел своего конца и не посвящал меня ни во что». Несмотря на неопытность в вопросах внешней политики, Николай II с первых дней имел своё виденье ее целей и задач. Гирс после первых докладов отзывался о Николае II как об «очень умном, любезным, сметливым» человеке, который является «единственным руководителем внешней политики». В начальный период царствования Государю помогали министры иностранных дел: Николай Карлович Гирс (1894-1895), князь Алексей Борисович Лобанов-Ростовский (1895-1896), Николай Павлович Шишкин (1896-1897), граф Михаил Николаевич Муравьев (1898-1900), граф Владимир Николаевич Ламздорф (1900-1906).

Первым стремлением Императора Николая II было чётко обозначить преемственность своего царствования от предыдущего. 21 октября (2 ноября) 1894 г. Государь поручил Гирсу разослать главам иностранных внешнеполитических ведомств циркуляр, в котором подчеркивалось: «Россия останется верной своим традициям. Она будет развивать дружественные связи со всеми державами и продолжит поддерживать право и законный порядок, как наилучший залог безопасности государств».

После кончины 14 января 1895 г. пожилого Гирса Император Николай II 26 февраля 1895 г. назначил на должность главы МИДа опытного дипломата князя Лобанова-Ростовского. Главной задачей перед новым министром Николай II поставил сохранение status-quo в Европе и недопущение участия России в большой войне. В беседе с Лобановым-Ростовским Царь подчеркнул: «Мир важнее всего, если только честь не задета». Брат германского императора Вильгельма II принц Генрих Прусский из бесед с Николаем II сделал вывод, что если когда-нибудь Царь «поведет войну в Европе, то только потому, что будет считать себя подвергшимся нападению со стороны другой великой державы».

Борьба за мир не была вызвана у Николая II только морально-нравственными соображениями. Для индустриализации России был необходим внешний и внутренний мир, а также привлечение иностранных капиталов. Этого можно было достичь, только в диалоге с правительствами ведущих держав мира. Необходим был выход Российской империи из изоляции. Для решения этого вопроса было очень важно, как будут развиваться русско-французские отношения.

После кончины Александра III, президент Франции Ж.К. Перье узнал от Н.К. Гирса, что новый Государь скорее всего, не осведомлен о секретной франко-русской конвенции. Действительно, Николай II узнал о её существовании только 16 ноября 1894 г. во время первого доклада того же Гирса, так как Александр III не считал нужным ставить кого-либо о ней в известность. Во время встречи 5 ноября 1894 г. с представителем Франции генералом Р. Буадефром, Николая II заверил, что «ничего не изменится из того, что делал мой отец». Государь также подчеркнули, что он решил твёрдо держаться военной конвенции с Францией. Однако Николай II рассматривал соглашение с Парижем гораздо шире, чем его отец. Александр III относился к конвенции как к временному политическому ходу, призванному оказать давление на Германию. Но Николай II «с первых дней своего царствования стремился превратить франко-русский союз из орудия «реванша» в орудие европейского замирения». Николай II считал необходимым официально признать военный союз с Францией и одновременно объявить о дружбе с Германией. В 1897 г. министр иностранных дел граф Муравьев заверил высокопоставленного германского дипломата Б. фон Бюлова, что Император Николай «в силу глубочайшего убеждения желает мира, мира повсюду, но особенно в Европе и в частности между Германией и Россией».

20 июля (1 августа) 1896 г. новый президент Франции Феликс Фор пригласил Царскую Чету посетить Париж. Государь вначале колебался, так как Европе могло показаться, что Россия придает отношениям с Парижем особое значение. Поэтому, принимая приглашение президента, Государь сделал все, чтобы не придавать визиту в Париж характера «исключительности». Николай II писал Великому Князю Георгию Александровичу: «Сперва мы съездим в Австрию, затем — в Германию, Данию, Англию, Францию и, наконец, Дармштадт».

Начавшееся большое европейское турне молодого Царя, едва не было прервано скоропостижной кончиной 17 августа на станции Шепетовка министра иностранных дел князя Лобанова-Ростовского. Это была большая потеря для Государя, замену, которой он смог найти только в апреле следующего года в лице графа Муравьёва. 23 сентября 1896 г. Самодержец прибыл в Париж вместе с супругой и десятимесячной Великой Княжной Ольгой Николаевной.

  Четырёхдневное пребывание Царя и Царицы получило наименование «русской недели». Апофеозом визита Николая II стал большой смотр французским войскам под г. Шалоном. После смотра, произнося тост, Николай II заявил, что между «нашими обеими армиями существует глубокое чувство братства по оружию». Эти слова, сказанные твёрдым голосом, «произвели глубокое впечатление, которое сказалось в многократных и восторженных «ура». Однако верный своей политики сохранять status quo, Николай II сразу же после Парижа отправился в Германию, где его ждали встречи с императором Вильгельмом II.

11 (23) августа 1897 г. в Россию с ответным визитом прибыл президент Ф. Фор. Во время обеда на борту французского крейсера « Pothuau » Николай II и президент открыто заявили о союзе двух государств, назвав их «дружественными и союзными нациями». Подтверждением этих слов стал пятидесятитысячный парад русской Императорской гвардии в Красном Селе.

Торжественный прием, оказанный Николаю II в Париже, серьёзно обеспокоил германские правящие круги. Император Вильгельм II ставил своей первоочередной задачей разорвать зародившийся франко-русский союз. Когда Николай II вступил на престол, тридцатипятилетний кайзер Вильгельм уже шесть лет находился на германском троне. Поэтому, он считал себя вправе давать русскому Кузену «братские» советы. Однако они у Николая II ничего кроме раздражения не вызывали. В своем дневнике Государь называл кайзера «нудным, несносным, не дающим покоя господином Вильгельмом». В письмах Вильгельм II заверял Государя в своей «неизменной дружбе и любви» и указывал ему, что «великой задачей» России «является дело цивилизации Азиатского материка и защиты Европы от вторжения жёлтой расы». При этом кайзер всячески предупреждал Царя об опасности сближения с республиканской Францией. Лобанов-Ростовский считал: «Император Вильгельм предлагает нам Константинополь и всё, что мы только захотим, чтобы оторвать нас от Франции. Чтобы мы дали ему раздавить Францию, чтобы потом полностью подчинить нас своему руководству».

Гросс-адмирал А. фон Тирпиц в своих воспоминаниях писал: «Николай II был настроен в пользу Германии. Общественность составила себе ложное представление о царе. Это был честный, лично бесстрашный человек со стальными мускулами. <…> Николай II в одной из бесед со мною сказал по собственной инициативе: Гарантирую вам, что я никогда не буду воевать с Германией». Это же Николай II подтвердил в разговоре с Бюловым: «Если Россия и Германия не будут жить в мире друг с другом, то они зарежут сами себя. Пользу от ссоры Пруссии-Германии и России извлекут революция и поляки, а вред от этого получат обе империи и их династии».

После скоропостижной кончины 8 (21) июня 1900 г. графа Муравьёва, на должность министра иностранных дел Государь назначил графа Ламздорфа. Тот формулировал внешнеполитическую линию Николая II следующим образом: «Для того чтобы быть действительно в хороших отношениях с Германией, нужен союз с Францией. Иначе мы утратим независимость».

Однако Вильгельм II, стремившийся к глобальному господству Германской империи, в беседе с только что им назначенным послом в Париже князем Г. фон Радолином сказал: «Я надеюсь, что Вы затратите меньше времени для того, чтобы поссорить Россию и Францию, чем затратил Ваш предшественник для того, чтобы поссорить Францию и Англию». Осенью 1897 г. кайзер, воспользовавшись убийством китайскими фанатиками двух немецких миссионеров в провинции Шаньдун, приказал своему флоту захватить порт Киао-Чао (Цзяочжоу), где у России, согласно договоренностям с правительством «Поднебесной» империи было право зимовки боевых кораблей. Николай II заявил на это резкий протест и был готов ввести свою эскадру в Киао-Чао. Перепуганный Вильгельм II предложил Царю компромисс: Россия признает захват Германией Киао-Чао, а Берлин признает занятие Россией любого другого китайского порта. Николай II согласился, и вскоре для стоянки русского военно-морского флота был выбран незамерзающий Порт-Артур. Вильгельм II заявил русскому послу в Берлине графу Н.Д. Остен-Сакену: «Вы знаете, что я принимаю близко к сердцу всякий политический успех Императора Николая. Вот мы оба прочно утвердились на Дальнем Востоке, – пусть это не нравится Англии!».

  Вскоре после того, как Вильгельм II «порадовался» русским успехам, он поспешил сообщить английскому послу в Берлине Ф.К. Лэссельсу, что Россия активно интригует против Великобритании и что она заключила тайный союз с эмиром Афганским. Лондону это политическое интриганство Вильгельма была на руку, так как давало возможность посеять рознь между Россией и Германией. В марте 1899 г. королева Виктория убеждала Николая II в нечистоплотных интригах кайзера, выражая опасения, что «Вильгельм будет говорить Вам всякие гадости про нас, как он уже наговорил их нам против Вас». Николай II понимал, что королева преследует в отношении России те же цели, что и император Вильгельм. Тем не менее, в письме от 13 (25) марта 1899 г. Государь благодарил «дражайшую бабушку» за то, что она «открыла ему глаза» на коварство Вильгельма.

18 октября 1898 г. Вильгельм II в сопровождении канцлера Бюлова и большой свиты прибыл в Константинополь. Официально целью поездки было «паломничество по святым местам». Султан Абдул Гамид был весьма польщён визитом такого высокопоставленного «паломника», обещавшего султану «вечную дружбу и вечный мир». Визит кайзера в Царьград не мог не вызвать у Николая II чувства раздражения и тревоги. Французский военный атташе в Петербурге подполковник Мулен сообщал военному министру генералу Г. Галифе в апреле 1899 г.: «Император России весьма встревожен и некоторые представители из окружения Императора уже серьёзно обсуждают возможность визита в Константинополь и Иерусалим русского Государя и Императрицы, который бы свёл на нет все проекты Вильгельма».

Вильгельм II, понимая, сколь болезненно восприняли его турецкий визит в Петербурге, заверял Николая II, что он ездил туда как простой паломник. Однако это не обмануло Царя, и он осенью 1899 г., находясь в Потсдаме прямо заявил: «Нет никакого вопроса, в котором интересы Германии и России находились бы в противоречии. Есть только один пункт, в котором вы должны считаться с русскими традициями и бережно к ним относиться — а именно на Ближнем Востоке. Вы не должны создавать впечатления, будто вы хотите вытеснить Россию, в политическом или экономическом отношении, с того Востока, с которым она веками связана многими узами национального и религиозного характера».

В 1896 гг. в Османской империи прошли массовые убийства армян. Под предлогом их защиты, королева Виктория потребовала ввести в Босфор британский флот и занять Константинополь. В британских правящих кругах обсуждалась возможность низложения султана Абдул Гамида II и замены его английским ставленником. Для Николая II настал тревожный момент, когда приходилось принимать быстрые решения, чтобы отстоять геополитические интересы России. 11 (23) -18 (30) сентября 1896 г. во время своего европейского турне Николай II провёл в шотландском королевском замке Бальмораль важные переговоры с премьер-министром лордом Робертом Солсбери. Глава британского правительства дал понять, что Лондон готов пойти на определённые уступки России в ближневосточном вопросе, предложив вариант: Россия признает оккупацию Англией Египта, а Англия — контроль России над Черноморскими проливами. Государь выступил за сохранение status-quo, указав, что «попытка принудить Турцию путем захвата любой части ее территории является опасной для всякой державы, так как она обострит противоречия между державами и приведет к войне...». С другой стороны, Николай II признал, что «...опасно оставлять дела такими, как они есть...», потому, что в случае краха Османской империи, возможно вмешательство в раздел ее владений какой-либо державы, в частности Австро-Венгрии, что опять-таки явится поводом для большой войны. Николай II убеждённо сказал, что «подобное решение вопроса будет отвергнуто русским общественным мнением». Государь ясно дал понять, что проливы должны перейти под контроль России, ибо «это дверь в комнату, в которой русские живут, и он должен иметь ключ от этой двери». Но, продолжал Царь, желая получить «ключи от двери», он не собирается добиваться этого военным путём и ущемлять интересы других держав, а сама мысль о войне, вызывает в нём неприязнь. Государь фактически отказал Солсбери в согласии на аннексию Египта, которая была невыгодна для России.

Договориться с Сослбери не удалось, и угроза того, что британская эскадра, дрейфующая у входа в Дарданеллы, займёт Константинополь и навяжет султану свои правила игры, становилась все более реальной. В этих условиях Николай II согласился с министром иностранных дел Габриэлем Ганото на участие России в осуществлении международного контроля над Турцией. Однако по возвращении в Петербург Николай II встретил общее возражение по этому решению. Особенно возражал посол в Константинополе Александр Иванович Нелидов, убеждая в необходимости скорейшего захвата Босфора русским флотом при соглашении с султаном. 23 ноября (5 декабря) 1896 г. этот вопрос обсуждался в Царском Селе на Особом совещании в Высочайшем присутствии. Большинство участников склонилось к необходимости занятия Босфора, причем Николай II написал на полях протокола с этим решением: «Навсегда». Но в последний момент Босфорская операция была отменена. А.В. Игнатьев подчеркивал, что от высадки десанта пришлось отказаться, так как «выявились расхождения с Францией, касавшиеся принципиального вопроса о применимости при вероятных осложнениях союзных обязательств».

Несостоявшийся захват Босфора русским флотом, показал Николаю II, что политического решения овладения проливами в той международной ситуации не существует. Военное решение было для Государя неприемлемо и таило в себе большие опасности. Поэтому Николай II считал: «Нам только можно наметить цели нашей политики в вопросе о проливах, и захват Дарданелл, само собой разумеется, самое желательное. Но когда и как можно достигнуть этой цели — этого теперь сказать нельзя». Именно это понимание окончательно склонило Николая II к развороту внешнеполитического курса и началу реализации Большой азиатской программы, в ходе которой Россия должна была получить выход к незамерзающим портам Тихого океана.

Для этого, Николаю II нужно было сохранение status quo на Балканах. Как писал в 1896 г.князь Лобанов-Ростовский, «нам надо поставить Балканы под стеклянный колпак, пока мы не разделаемся с другими, более спешными делами». Для этого надо было договариваться с Веной. Поэтому свой первый заграничный визит с 15 по 17 (27-29) августа 1896 г. Николай II нанёс шестидесятичетырёхлетнему императору Францу Иосифу I. Внутриполитическая и международная ситуация конца XIX в. вынуждала австро-венгерское руководство искать компромиссы с Россией. Поэтому во время произнесения тостов, Франц Иосиф поднял бокал «за связующую дружбу» между ним и Царем. Николай II также заверил австрийскую сторону, что он является убежденным сторонником соглашения с ней, но «желающий совместить это с традиционной покровительственной ролью русских на Балканах».

15 (27) апреля 1897 г. по приглашению Николая II австрийский император прибыл в Петербург. Царь отнесся «к Францу Иосифу в высокой степени почтительно, как к престарелому старцу, что производило на всех самое прекрасное впечатление». Результатом переговоров в Петербурге стало соглашение по Балканам. Монархи договорились поддерживать status quo, и установили, что оба правительства «не имеют на Балканском полуострове никаких иных целей, кроме как поддержание, укрепление и мирное развитие создавшихся там малых государств». Николай II высоко оценил «счастливые результаты» визита австро-венгерского императора. «Взаимные обязательства — сказал Царь, — принятые на себя обеими империями привели к исчезновению опасности возможного конфликта между Россией и Австрией на Балканах».

Договоренности с Веной, позволили Николаю II начать процесс нормализации отношений с Болгарией и Сербией. Летом 1894 г. в Петербург была направлена делегация русофилов во главе с митрополитом Тырновским Климентом (Друмевым). Николай II принял болгарскую делегацию в Большом Петергофском дворце. В ответ на теплое приветствие митрополита Климента, Николай II заявил: «Мне хорошо известно, что не болгарский народ и не духовенство виноваты во всём происшедшим, и я уверен в их преданности и любви». Приём болгарской делегации положил начало процессу нормализации русско-болгарских отношений.

Политика Императора Николая II в конце XIX-начале ХХ в. характеризовалась своей антиколониальной направленностью в отношении некоторых государств Африки и Азии. Совокупность источников свидетельствует, что в основе помощи России Эфиопии, Сиаму и государствам буров лежало стремление Николая II не допустить их закабаления западными колонизаторами, в первую очередь Англией.

Русско-английские отношения первого десятилетия царствования Императора Николая II занимают особое. По словам Витте «Государь считал англичан нашими заклятыми врагами». Когда в 1896 г. Великий Князь Алексей Александрович в рецензии на книгу М.И. Кази о военном флоте, написанной для Государя, с возмущением отметил, что автор считает «Англию нашим главным неприятелем», Николай II на полях пометил: «К этому я вполне присоединяюсь, как всякий русский, знающий родную историю».

В Лондоне вначале рассчитывали, что молодой и неопытный Царь станет проводником британской политики. Королева Виктория пыталась оказывать влияние на Николая II, надеясь, что тёплые родственные чувства будут способствовать продвижению английских интересов. Однако надежды королевы не оправдались — Николай II был убеждён, что в политике «нельзя руководствоваться личными чувствами и отношениями».

Император Николай II внимательно следил за ходом Англо-бурской войны и радовался успехам южно-африканских войск. В письме к Великому Князю Сергею Александровичу Николай II признавался, что «от души желает бурам ещё больших успехов, чем они до сих пор имели». Николай II выразил надежду, что «поднимется восстание остальных буров, живущих в английских южно-африканских колониях».

  Между тем, в марте-июне 1900 г., добившись большого численного и технического перевеса, английские войска захватили столицы бурских государств. Английские колонизаторы развязали кровавый террор против бурского мирного населения, проводя в Южной Африке тактику «выжженной земли». Впервые в истории ими были созданы концлагеря, в которых заключались мирные жители, в том числе женщины и дети.

Варварское ведение войны англичанами не могло оставить равнодушным Николая II. Он поручил Ламздорфу подготовить свои соображения по поводу возможного дипломатического давления на Лондон. Но Россию не поддержало ни одно европейское государство.

25 марта (6 апреля) 1895 г. министр иностранных дел Лобанов-Ростовский докладывал Николаю II: «Главный и самый опасный противник наш в Азии — бесспорно Англия». Напротив этих слов Николай II поставил помету на полях: «Конечно». Николай II не верил Лондону, усматривая в его политике стремление «помещать нашему развитию на Дальнем Востоке».

 

Император Николай II и созыв Гаагской конференции.

Советская историография объясняла инициативу Императора Николая II по созыву мирной конференции тремя основными мотивами: политическим, идеологическим и финансовым. Признавая относительную справедливость данных утверждений, следует признать их явную недостаточность, так как они не учитывают нравственную причину. Николай II говорил французскому дипломату Ж. Жюссерану что он не «строит больших иллюзий по поводу практических и немедленных результатов от конференции», но уверен в её необходимости по причине моральной. С.С. Ольденбург писал: «Предвидя опасность великой катастрофы, Государь как по своему положению, так и по своим личным свойствам, один оказался во весь рост поставить перед миром вопрос о грядущих потрясениях. Нота об опасностях вооруженного мира была не практическим политическим ходом; это был вопрос, обращенный к государствам, хотите ли вы приложить усилия, чтобы ее предотвратить?».

Непосредственной причиной, побудившей Николая II предложить созыв мирной конференции стала англо-бурская война. Граф Муравьёв писал, что Николай II видел в ней «новое доказательство необходимости уменьшения, насколько это возможно, ужасов состояния войны». Государь принял самое непосредственное участие в разработке и планировании мирной конференции. Достаточно отметить, что Николай II внимательно изучал проекты программы, отвергнув несколько её вариантов.

12 (24) августа 1898 г. граф М.Н. Муравьев обратился к представителям России за границей с циркулярной нотой, в которой сообщалось, что «Государь Император повелеть мне соизволил обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при Высочайшем Дворе, с предложением о созыве конференции в видах обсуждения этой важной задачи» предотвращения европейской войны».

Циркуляр Муравьева произвёл в Европе сильное впечатление, хотя однородным его назвать нельзя. Большинство европейских государственных и политических деятелей однозначно приветствовало «великодушный почин миролюбивого Государя». «Мир был уже поражён, — писал в своей книге о конференции Ж. де Лапрадель, — когда могущественный Монарх, глава великой военной державы, объявил себя поборником разоружения и мира. Удивление еще более возросло, когда, благодаря русской настойчивости, конференция была подготовлена, возникла, открылась».

Однако в целом, ведущие европейские политические круги восприняли идею конференции скептически, усмотрев в ней лишь ограничение своих эгоистических намерений. По словам Ф.Ф. Мартенса французы «рвут и мечут, и не могут успокоиться, считая, что конференция направлена против них». Военное ведомство III-й Республики было обеспокоено, что конференция наложит запрет на скорострельную 75-мм пушку, которая с успехом внедрялась во французской армии. Николай II поручил Муравьёву успокоить союзника: «Я думаю было бы хорошо, если бы Вы побывали в Париже и повидались бы с Фором и некоторыми из главных их деятелей. Важно их всех успокоить насчёт нашего проекта всеобщего разоружения, который, судя по их печати, кажется, наделал во Франции сильный переполох». Успокаивать французов в Париже выезжал не только Муравьёв, но и военный министр генерал А.Н. Куропаткин. Несмотря на это, французской поддержки русская идея о прекращении новых вооружений не получила. Позицию Лондона точно определил Е.Е. де Стааль: «Относительно мирной конференции Англия будет держаться своей обыкновенной политики: она примет участие в совещаниях, чтобы подвести их и не выполнить».

В Германии идею конференции восприняли как противодействие своим экспансионистским планам. В рейхе, как и во Франции, была разработана новая 77-мм полевая пушка, скорострельность которой увеличилась в пять раз. Поэтому неудивительно отношение кайзера к инициативе Государя, которое он выразил в помете на докладе статс-секретаря иностранных дел Б. фон Бюлова 10 (22) июня 1899 г.: «Чтобы он [Николай II — прим. авт.] не оскандалился перед Европой, я соглашаюсь на эту ерунду. Но в своей практике я и впредь буду полагаться, и рассчитывать только на Бога и на свой острый меч. И ср…ть я хотел на все эти постановления! [Und sch…. auf die ganzen Beschlüsse!]».

24 октября (6 ноября) 1898 г. «Предварительный проект» программы конференции был представлен Императору Николаю II. По общему мнению местом проведения конференции была выбрана Гаага. Приглашение участвовать в конференции было принято всеми европейскими державами, а также США, Мексикой, Китаем, Японией, Персией, Сиамом. В знак уважения к Императору Николаю II начало работы конференции приурочили к его дню рождения 6 (18) мая. Председателем конференции был избран представитель России барон Е.Е. Стааль.

Гаагская мирная конференция заседала в королевском Лесном дворце с 6 (18) мая по 5 (17) июня 1899 г. Она выработала правила ведения войны, запрещающие бросание взрывчатых снарядов с аэростатов, употребление удушающих газов, пуль, взрывающихся в человеческом теле. Наибольшее значение имела конвенция о мирном разрешении международных столкновений. Для подобных случаев конвенция создала органы международного следствия и Третейский международный трибунал. Оценивая итоги Гаагской конференции, Николай II писал в 1900 г.: «Результаты трудов, созванной в Гааге Мирной Конференции, дают полную надежду, что осуществлению такой близкой Моему сердцу задачи положены твердые основы в виду признания всеми державами возможности и необходимости её всестороннего разрешения».

Конференция, конечно, не остановила гонку вооружений, но она имела важное практическое значение. «Нужно заметить, — сообщал в июле 1903 г. российский посол в Париже князь Урусов, — что вообще великодушная мысль Государя Императора, практическим выражением коей была Гаагская конференция 1899 года, широко распространилась с тех пор и сделала большие успехи».

Загадочная болезнь Императора Николая II и династический кризис 1900 г.

28 июня 1899 г. в Абас-Тумане скоропостижно скончался Наследник Цесаревич Великий Князь Георгий Александрович, которому было 28 лет от роду.

28 июня 1899 г. в манифесте Императора Николая II Великий Князь Михаил Александрович не был определён ни Наследником, ни Цесаревичем, а только лицом, имеющее «ближайшее право на престол». Тем не менее, в манифесте Императора Николай II от 7 июля 1899 г. Великий Князь Михаил Александрович был определен как «Наследник и Великий Князь». Титул Цесаревича ему присвоен не был, а в манифесте говорилось, что он остается Наследником «доколе Господь Бог не благословит Нас рождением Сына».

Государь не случайно противился присваиванию брату титула Цесаревича. Ему было известно, что у него имеется влиятельный «почитатель» —Витте. Генерал А. Мосолов утверждал: «Витте, ненавидевший Царя, пел хвалу “способностям” Великого Князя Михаила. Он обучал его политэкономии и никогда не уставал превозносить его прямоту — это был непрямой способ критиковать Царя». Министр юстиции Н.В. Муравьёв отмечал: «На Михаила Александровича имеет теперь огромное влияние Витте», который «с переменой царствования станет временщиком и поведёт Россию к гибели». Сам Витте, хотя в «интимных» беседах и восхвалял Великого Князя, на самом деле считал его, «как по уму, так и по образованию значительно ниже способностей своего старшего брата Государя Императора».

Весной 1899 г., находясь в Дании, Император Николай II принял полномочного посланника Франции в Копенгагене Жюссерана. После встречи с Царем тот сообщал министру иностранных дел Т. Делькассе: «Прошёл слух, будто Император болен, неспособен заниматься никакими делами, поддерживать какую-либо дискуссию. Он подписывает бумаги, их не читая, и уже рассматривают возможность регентства Великого Князя Михаила, председателя Государственного Совета. Говорят, что существует дворцовый заговор под влиянием реакционной партии, имеющей целью возведение на престол брата Императора». Жюссеран заканчивал свое письмо полным опровержением этих слухов, уверяя, что Николай II произвёл на него «впечатление человека, находящегося в самом добром здравии».

Вся эта история так и могла бы остаться очередным слухом, если бы спустя полтора года, в октябре 1900 г., Государь, находясь в Ливадии, действительно бы тяжело не заболел. Причём обстоятельства, окружавшие эту болезнь, удивительным образом были похожи на те, о каких писал французский посланник.

Планы Царя по выходу к незамерзающим портам Жёлтого моря вызывали острое беспокойство конкурентов на Западе. В самой России имелась влиятельная группа противников азиатской программы, которую негласно возглавлял Витте. К началу ХХ в. экономическая политика правительства по модернизации экономики поставила Россию на одно из первых мест в мире по темпам экономического роста. Однако в 1899—1903 гг. наметился мировой экономический спад, который, естественно, коснулся и русскую экономику. Во влиятельных европейских и американских финансовых кругах всё больше склонялись к мнению, что Россию надо остановить. Наилучшим решением для достижения этой цели, стала бы замена Императора Николая II на подконтрольного монарха. В.М. Вонлярлярский утверждал, что Витте готовил государственный переворот и с этой целью «старался дискредитировать Самодержавие, в надежде очутиться, после переворота, президентом Российских соединённых штатов и ненавидел Государя».

Нельзя не согласиться с Я.А. Ткаченко, который утверждает: «Ещё до приезда в Крым и болезни Царя, в августе 1900 г., С.Ю. Витте что-то затевал. Есть основания верить министру юстиции Н.В. Муравьёву, который утверждал, что “готов подозревать в голове Витте самые коварные и преступные замыслы”, т.к. он “имеет огромное влияние на Михаила и с переменой царствования надеется стать временщиком”».

17 сентября 1900 г. Государь уехал с Семьей в Ливадию. Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна находилась у своего отца в Дании, и к ней туда выехал Великий Князь Михаил Александрович. По приезде в Ливадию Императрица Александра Феодоровна плохо себя почувствовала и не покидала постели. Это было вызвано тем, что она ждала ребёнка.

Первые симптомы нездоровья появились у Николая II 22 октября. 25 октября 1900 г. Государь почувствовал себя хуже. Великая Княгиня Ксения Александровна писала матери в Данию: «По всем признакам у него инфлюэнца без насморка, кашля или вообще чего-либо в лёгких, но во всём теле и в спине в особенности сильные боли».

Для дополнительного обследования пригласили доктора С.П. Тихонова, который после осмотра тоже склонился к мысли, что у больного грипп. Однако вечером того же дня Тихонов изменил свое мнение и поставил Николаю II диагноз — брюшной тиф. С.Ю. Витте, который с 20 октября находился в Крыму, стал настаивать на немедленном консилиуме. В своих мемуарах Витте утверждал, что им из Санкт-Петербурга был вызван профессор военно-медицинской академии Попов, который и поставил однозначный диагноз: «Государь Император болен брюшным тифом». Однако согласно сводкам министерства Императорского двора, диагноз «брюшной тиф, с совершенно благополучным течением» был поставлен Государю 1 ноября 1900 г., а Попов прибыл в Ливадию только 5 ноября.

Судя по истории болезни, она протекала в достаточно лёгкой форме. 1 ноября состояние здоровья Государя описывается так: «Самочувствие хорошее. Голова свежая; силы вполне удовлетворительны». Такие же сведения характерны и для других бюллетеней. Я.А. Ткаченко, не без основания, считает, что «Государь намеренно приукрашивал своё состояние во время и после болезни, представляя её несерьёзной и неопасной». Но возникает вопрос, зачем и для кого «приукрашивал» Николай II свою болезнь в личном дневнике, предназначенном исключительно для него самого и его Супруги?

Великая Княгиня Ксения Александровна, не раз навещавшая брата во время его болезни, отмечала: «У него ужасно болел затылок, и он не знал, куда повернуть голову. Вся боль из спины и ног переселилась наверх, и он ужасно страдает». В пользу тяжёлого хода заболевания говорил и сам внешний вид Царя при выздоровлении: он похудел на 11 кг, был очень слаб и вынужден был учиться ходить по лестнице.

В связи с вышеизложенным вполне не столь уж невероятной выглядит версия о том, что Государь не заболел брюшным тифом, а был отравлен. Я.А. Ткаченко замечает: «После того как у Николая II был обнаружен тиф, заразная и опасная болезнь, в Ливадии не было принято никаких мер по дезинфекции, организации правильного ухода за Царём и тщательной его изоляции, чтобы не допустить распространения заболевания».

За всё время болезни Государя за ним неотступно ухаживала находящаяся в положении Императрица Александра Феодоровна. Выздоровев, Николай II писал про жену, что во время болезни она была его «ангелом-хранителем и следила за мной лучше, чем всякая сестра милосердия». Между тем брюшной тиф является весьма заразной болезнью. Государыня, как и врачи, этого не знать не могла, как и то, что она рискует не только своей жизнью, но и жизнью своего будущего ребёнка. Превозмогая свои собственные недуги, она фактически установила за Государем круглосуточное дежурство, не допуская к нему посторонних людей и лично контролируя лечение. Великая Княгиня Ксения Александровна в письме к княгине А.А. Оболенской с сочувствием сообщала: «Бедная моя belle soeur*, сколько она выстрадала и перенесла, да еще в ее положении». Все назначаемые лекарства давались Николаю II только в присутствии Императрицы Александры Феодоровны. Она могла опасаться заговора с целью отстранения супруга от власти. Находившийся в полусознательном состоянии Государь, мог подписать подсунутую ему заговорщиками бумагу о передаче части дел либо Великому Князю Михаилу Александровичу, либо Комитету министров. Это могло бы стать первым шагом отстранения Николая II от престола.

То, что страхи Императрицы Александры Феодоровны были вовсе не беспочвенны, подтверждается активной деятельностью именно в этом направлении со стороны Витте. Он собрал в Ялте практически весь Кабинет министров. Витте передал Фредериксу на подпись документ, в котором предполагалось из-за болезни Государя считать все запланированные министерские доклады на ноябрь 1900 г. Высочайше одобренными. Великий Князь Михаил Николаевич и генерал Мосолов с трудом убедили Фредерикса не подписывать этот документ.

Но 2 ноября Государь, чьё здоровье продолжало быстро ухудшаться, сам дал устное разрешение министрам временно не делать ему докладов. При этом Николай II поручил чтобы «все важнейшие телеграфные известия доставлялись Государыне Императрице Александре Фёдоровне для прочтения Его Императорским Величеством». А.Н. Куропаткин не без раздражения отмечал в дневнике: «Государыня встала между Государем и делами. В случае важных известий я и Ламздорф посылаем записки на ее имя, а она сама докладывает Государю».

6 ноября состояние здоровья Государя резко ухудшилось, и  Витте собрал очередное совещание министров. Накануне он прозондировал их позиции насчёт возможного регентства Великого Князя Михаила Александровича. А.Н. Куропаткин отказался от прямого ответа, но заявил: «Я свою Императрицу в обиду не дам!». В дневнике Куропаткин отмечал, что «Когда я спросил Витте: что же лучше хозяйничанье в России нескольких великих князей, умаляющих Самодержавную власть нашего чудного Государя, Витте, не колеблясь, ответил: Вы правы: пусть лучше стоит Государыня». Поняв, что Куропаткин его не поддержит, Витте не пригласил генерала на совещание, а принялся обрабатывать других министров. Подлинная цель Витте заключалась в том, чтобы убедить всех в законности и неоспоримости прав Великого Князя Михаила Александровича, которого следует пригласить немедленно в Крым и назначить регентом. В случае смерти Государя, убеждал Витте, Великий Князь Михаил Александрович должен вступить на престол.

Но возникал вопрос: что делать, если после этого у Государыни родится мальчик? В этом случае, именно он должен был наследовать престол, а правительницей государства стать Императрица Александра Феодоровна. Но это было бы уже невозможно, так как трон занял бы Великий Князь Михаил Александрович. С.Ю. Витте заявил, что в истории не существует прецедента, ссылаясь на который можно было бы позволить Императрице Александре Феодоровне быть правительницей на том основании, что у неё может родиться мальчик, и категорически настаивал на воцарении Михаила Александровича. Однако подобная ситуация была предвидена в манифесте Императора Николая I от 22 августа 1826 г. Тогда, было четко разъяснено, что на момент смерти царствующего императора, его супруга находилась бы в положении, то брат императора становился правителем государства. Если у императрицы затем родится девочка, то правитель вступает на российский престол, если мальчик — то престол переходит к нему, а правитель продолжает занимать свою должность до совершеннолетия императора. Существование этого ясного закона сводило на нет всю «непреодолимую» проблему, которую намеренно создавали вокруг вопроса о престолонаследии Витте и его союзники.

Примечательно, что в день совещания министров, Великий Князь Михаил Александрович, выехавший накануне экстренно из Дании в Россию, прибыл в Гатчину. Теперь перед Витте стояла задача убедить Государя в необходимости приезда Наследника в Ливадию. На встрече с Николаем II барон В.Б. Фредерикс спросил, считает ли тот нужным выписать в Ливадию Михаила Александровича, для временного руководства делами? На это Николай II ответил категорическим отказом: «Нет-нет, Миша мне только напутает в делах. Он такой легковерный». Через несколько дней Государь начал выздоравливать.

Что происходило в Ливадии осенью 1900 г. точно неизвестно, но через четыре года после болезни Государя, в разгар Русско-японской войны, рейхсканцлер Бюлов говорил кайзеру, что немедленное заключение мира могло бы привести к убийству Императора Николая II и провозглашению регентства Великого Князя Михаила Александровича при деятельном участии Витте, а это в свою очередь легко могло бы кончиться превращением монархии в республику[1].

5 (18) июня 1901 г. Императрица Александра Феодоровна родила четвёртую дочку — Великую Княжну Анастасию Николаевну.

* невестка (- фр). Имеется ввиду Императрица Александра Феодоровна. – Примеч. авт.

[1] Романов Б.А. Очерки дипломатической истории Русско-японской войны (1895–1907). М.; Л.: Издательство АН СССР, 1947. – 496 с. С. 368.

статьи

09 сентября | 2021 Автор: Admin

Император Николай II Александрович. Лекция 2. Начало царствования

Кончина Императора Александра III.

Осенью 1894 г. у Императора Александра III было обнаружено хроническое воспаление почек — нефрит, болезнь в то время неизлечимая. Врачи настаивали на немедленном переезде в Крым. Александр III нехотя согласился, и 21 сентября 1894 г. Царская Семья прибыла в Крым.

Царь пожелал, чтобы Принцесса Алиса как можно скорее прибыла в Ливадию. Днём 10 октября Аликс в сопровождении своей сестры Великой Княгини Елизаветы Феодоровны прибыла в Симферополь. Николай Александрович встречал ее в Алуште. Вечером Цесаревич и его невеста прибыли в Ливадию к умирающему Государю. 19 октября утром Император Александр III причастился, а в 14 час. 15 мин. его не стало. Цесаревич опустился на колени и прижался лбом к правой руке усопшего отца. Вслед за ним на колени опустились все присутствующие. Затем члены семьи стали подходить к Цесаревичу, только что ставшему Императором, и в первый раз целовали ему руку как Главе Династии.

Наследие Александра III.

При Императоре Александре III произошла стабилизация российской экономики и началось быстрое развитие промышленности. Но ее темпы не были достаточными для преодоления разрыва с экономиками западных государств. Закон 14 декабря 1893 г. «О неотчуждаемости крестьянского надела» намертво прикрепил крестьянина к общине, не давал ему возможность получения земли, мешал росту крестьянского благосостояния, а потому превращал деревню в социальную бомбу.

Важной проблемой было отсутствие в России сословно-выборного совещательного органа. Александр III, которого принято считать «реакционером», был убеждён в его создании.

В России набирала силу чуждая идеология, которой власть не смогла противопоставить мощную преграду, ограничившись одними полицейскими мерами. Александр III чувствовал опасность и говорил К.П. Победоносцеву: «Ты как жгучий мороз, гнить не даешь, но и расти не позволяешь».

Александр III, естественно, не был тем «держимордой», каким его изображала лживая либерально-большевистская пропаганда. Но он не был и тем «мужицким царём», каким изображают его некоторые апологеты. Царь обладал большой физической силой, высоким ростом, властным голосом, допускал резкие, даже порой грубоватые, выражения и резолюции, из-за чего возникала иллюзия его беспощадности. На самом деле за 13 лет царствования Императора Александра III было казнено всего 200 преступников (политических и уголовных).

     В короткое царствование Императора Александра III полностью не было решено ни одной из поставленных задач: ни внутренних, ни внешних. Либеральный публицист Дмитрий Владимирович Философов был вынужден признать: «Заключить из всего произошедшего, что Николай II должен нести ответственность за настоящий хаос, значило бы вынести ему несправедливый приговор. Он не виноват в смертельном кризисе своей Империи. Эта Империя была больна уже тогда, когда он ее унаследовал».

Был ли Император Николай II не подготовлен к царствованию?

Кончина отца явилась для Николая II тяжёлым ударом. Вечером 20 октября в дневниковой записи со всей силой отразилась боль его души: «Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к Себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папà. Голова кругом идёт, верить не хочется — кажется до того неправдоподобной ужасная действительность». Конечно, потрясение Императора Николая Александровича было вызвано не только глубокой любовью к почившему отцу и преклонением перед его государевой мудростью, но и страхом перед той колоссальной ответственностью, которая так неожиданно легла на его плечи.

Эта растерянность, проявленная Императором Николаем II в первый день своего царствования, столь понятная и объяснимая, стала использоваться для «доказательств» того, что Государь был совершенно неопытен в государственных делах. На самом деле уже в 1889 г. Цесаревич Николай Александрович стал полноправным членом Государственного совета и членом Комитета министров. В 1892 г. он также вошёл в состав Комитета финансов. Таким образом, участвовать в работе высших государственных структур Николай Александрович начал с 20 лет. В дневниках Цесаревича мы неоднократно встречаем сведения о его активном участии в их работе.

Указом Императора Александра III 10 декабря 1892 г. был создан Комитет Сибирской железной дороги, во главе которого он поставил своего старшего сына. В Комитет входили ведущие государственные чиновники Империи. В день назначения Цесаревич записал в своём дневнике: «Это дело великой важности меня глубоко занимает, и я примусь со рвением к его исполнению!». С.Ю. Витте подтверждал: «Я должен сказать, что когда Наследник стал председателем Комитета, то уже через несколько заседаний было заметно, что он овладел положением председателя, что, впрочем, нисколько не удивительно, так как Император Николай II — человек, несомненно, очень быстрого ума и быстрых способностей». Естественно, что, общаясь с ведущими государственными чиновниками, Николай Александрович получал обширную информацию по вопросам государственного управления.

Летом 1891 г. на территории 29 губерний центральной части Российской империи разразилась жестокая засуха, приведшая к неурожаю и, как следствие, к недоеданию. Для организации помощи голодающим 17 ноября 1891 г. по Высочайшему распоряжению был создан Особый Комитет под председательством Наследника Цесаревича Николая Александровича, который с молодых лет был близко знаком с ведущими государственными чиновниками, некоторых из которых он, став Императором, назначит на высокие государственные посты.

Возглавляя Комитет по помощи голодающим, будущий Император понял, как много в повседневной русской жизни нераспорядительности, халатности, преступного безразличия. Летом 1892 г., когда на восточные районы Европейской России стало надвигаться новое бедствие — холера, Цесаревич в письме Великому Князю Александру Михайловичу отметил: «А холера-то подвигается медленно, но основательно. Это меня удивляет всякий раз, как к нам приходит эта болезнь; сейчас же беспорядки. Так было при Николае Павловиче, так случилось теперь в Астрахани, а потом в Саратове! Уж эта русская беспечность и авось! Портит нам половину успеха во всяком деле и всегда, и всюду!».

Во время болезни Александра III Цесаревич неоднократно выполнял некоторые его обязанности: принимал министров и особых порученцев. 7 октября Император Александр III почти полностью передал сыну ведение дел.

Великий Князь Константин Константинович отмечал: «Перед исповедью отец Янышев спрашивал умирающего Государя, говорил ли он с Наследником? Государь ответил: нет, он сам все знает». В декабре 1894 г. на вопрос Великого Князя Константина Константиновича, давал ли ему отец какие-либо советы перед кончиной, «Ники ответил, что Отец ни разу и не намекнул ему о предстоящих обязанностях». Поэтому знаменитое «завещание Александра III», столь любимое в патриотической российской среде, является красивым апокрифом, сочиненным в эмиграции писателем-монархистом генералом С.Д. Позднышевым и превращенное у нас в «исторический документ».

Таким образом, уровень государственной подготовки Николая Александровича к моменту его вступления на престол был совсем не ничтожным. Когда в ноябре 1894 г. министры пришли с первыми докладами к молодому Государю, то оказалось, что «он был в курсе всех существенных дел, кроме наиболее секретных вопросов внешней политики. Он задавал Витте вопросы, свидетельствующие о том, что в бытность Наследником, он ко всему присматривался».

На заре царствования.

20 октября 1894 г. был издан первый манифест Императора Николая II, в котором выражалась горечь «каждого русского сердца» по поводу кончины «горячо любимого Родителя Нашего, Государя Императора Александра Александровича». Николай II, вступая на Прародительский престол, заявлял о верности «заветам усопшего Родителя» и брал «священный обет перед лицом Всевышнего всегда иметь единою целью — мирное преуспеяние, могущество и славу дорогой России, и устроение счастья всех Наших верноподданных».

21 октября 1894 г. в Крестовоздвиженской церкви Ливадийского дворца Принцесса Алиса приняла Православие, став Благоверной Великой Княжной Александрой Феодоровной. Своё новое имя она получила в честь Святой-Мученицы Царицы Александры Римской, а отчество, так же, как и многие русские императрицы иностранного происхождения, от Феодоровской иконы Божьей Матери, которой благословили на царство первого Царя из Рода Романовых.

1 ноября 1894 г. в Петербурге состоялись похороны Императора Александра III. По прибытию траурного поезда в Петербург огромная похоронная процессия проделала путь от Николаевского вокзала* до Петропавловского собора. Очевидец генерал М.А. Свечин вспоминал: «Молодой Император, в форме Преображенского полка (в котором смерть Его Отца застала Его командиром 1‑го батальона) в легком пальто и барашковой шапке, следовал пешком за катафалком. <…> Можно себе представить, какой ряд мыслей за столь долгий похоронный путь, терзал только что вступившего на престол Величайшей Российской Империи!».

14 ноября 1894 г. в Большой церкви Зимнего дворца состоялось венчание Императора Николая II и Великой Княжны Александры Феодоровны, которая стала теперь Императрицей Всероссийской. Императрица Александра Феодоровна после свадьбы писала своей сестре Виктории: «Если бы я могла найти слова, чтобы рассказать о своём счастье — с каждым днём оно становится всё больше, а любовь всё сильнее. Я никогда не смогу достаточно возблагодарить Бога за то, что Он мне дал такое сокровище. Он такой хороший, дорогой, любящий и добрый». Те же чувства мы встречаем в письме Императора Николая II к брату Георгию Александровичу: «Я не могу достаточно благодарить Бога за то сокровище, какое он мне послал в виде жены. Я неизмеримо счастлив с моей душкой Аликс и чувствую, что так же счастливо доживём мы до конца жизни нашей».

В этом Государь не ошибся, как не ошиблась и его молодая супруга, написавшая в дневник мужу 26 ноября 1894 г.: «Отныне нет больше разлуки. Наконец, мы вместе, связаны на всю жизнь, и когда земной придёт конец, мы встретимся опять на другом свете, чтобы быть вечно вместе».

Российская империя в конце XIX века.

При вступлении на престол Императора Николая II Российская Империя была самодержавной монархией. Императору Всероссийскому принадлежала неограниченная законодательная, исполнительная и высшая судебная власти. Статья 1 Основных государственных законов Российской Империи гласила: «Император Всероссийский есть Монарх Самодержавный и Неограниченный. Повиноваться Верховной его власти не токмо за страх, но и за совесть сам Бог повелевает». Статья 51 тех же законов гласила: «Никакой закон не может иметь своего совершения без утверждения Самодержавной власти».

          В книге первой переписи населения Российской империи 1897 года, Император Николай II в графе «род занятий» написал: «Хозяин Земли Русской».

          Законосовещательным органом при Императоре был Государственный Совет. Он имел право «подавать Императору мнения по вопросам законодательства». Членов Государственного совета назначал и увольнял Император, ими могли стать любые лица, вне зависимости от сословной принадлежности, чина, возраста и образования. Подавляющее большинство в Госсовете составляли дворяне, назначение в Госсовет в большинстве случаев было фактически пожизненным.

          Император управлял посредством Кабинета Министров — высшим исполнительным органом. Кабинет министров не был правительством в западном, или современном понятии этого слова. Все министры подчинялись и были ответственны не перед главой кабинета, а лично перед Императором.

          Император являлся также верховным защитником и хранителем догматов господствующей Православной веры, и фактически земным главой Русской Православной Церкви, официально признанной «первенствующей и господствующей» в стране. Управление Церковью Царь осуществлял через Синод. Император, Императрица и Наследник Цесаревич могли принадлежать только к православной вере.

          Высшим законодательным органом являлся Правительствующий Сенат Российской Империи. Со времён реформы Сената Императором Александром I, за Сенатом остались функции высшего судебного органа и органа надзора. Сенаторы назначались лично Императором и носили свое звание, как правило, пожизненно.

          Гимном Российской Империи была «Молитва Русского Народа», более известен по первым строкам: «Боже Царя Храни» (композитор А. Ф. Львов, слова В. А. Жуковского).

Боже, Царя храни!

Сильный, Державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, Царя храни!

Не следует считать русским гимном всё стихотворение Жуковского «Молитва русских», содержащее ещё несколько строф, которые никогда не исполнялись.

Государственное знамя Российской Империи было окончательно утверждено только в царствование Императора Николая II. Вопрос о том, какие цвета должны быть использованы во время коронации Императора Николая II, был рассмотрен специальной комиссией под председательством члена Государственного Совета адмирала К.Н. Посьета, которая в своём решении 5 апреля 1896 г. указала, что белый, синий и красный цвета с исторической и геральдической точек зрения по праву могут считаться русскими национальными цветами. В качестве официального (государственного) флага России триколор был утвержден накануне коронации Императора Николая II в 1896 г. В самом начале Первой мировой войны, по почину Императора Николая II был утверждён новый государственный флаг Российской империи, представлявший собой сочетание национального бело-сине-красного флага с чёрным двуглавым орлом на золотом фоне в левом верхнем углу.

Герб Российской империи имел три вида: Большой, Средний и Малый.

Наиболее известен всему миру, Малый Герб Российской Империи, то есть непосредственно сам чёрный двуглавый орёл, украшенный тремя российскими коронами. На груди орла помещался щит с изображением Святого Георгия Победоносца, вокруг щита был помещён орден Святого Апостола Андрея Первозванного. На крыльях орла располагались гербы составных частей Империи: герб Царства Казанского, герб Царства Астраханского, герб Царства Польского, герб Царства Сибирского, герб Царства Херсонеса Таврического, герб Царства Грузинского, соединённые гербы Великих Княжеств: Киевского, Владимирского и Новгородского, герб Великого Княжества Финляндского, родовой герб Рода Романовых (грифон, держащий меч в правой лапе и щит в левой).

Российская империя была крупнейшим государством мира. Географическое положение Российской империи: 35°38’17 — 77°36’40 северной широты и 17°38’ восточной долготы — 169°44’ западной долготы. Территория Российской империи к концу XIX — 21,8 млн. км² (то есть 1/6 часть суши).

Российская империя делилась на губернии и области. Губернии и области подразделялись на уезды и округа (в Финляндии на 51 приход). Уезды, округа и приходы, в свою очередь, делились на станы, отделы и участки.

Важные в военно-политическом плане территории (столичные и приграничные) были объединены в наместничества и генерал-губернаторства. Некоторые города были выделены в особые административные единицы — градоначальства.

Россия не имела имперских представительных учреждений. Однако в царствование Императора Александра II были учреждены органы местного самоуправления: земства. Земские самоуправления избирались тремя группами населения: крестьянами, частными землевладельцами и горожанами. Число мест распределялось между группами соответственно сумм платимых ими налогов. В 1890 г. был издан закон, усиливший роль дворянства в земствах. Земства имели самую широкую сферу деятельности: медицинская и ветеринарная помощь, народное образование, содержание дорог, статистика, страховое дело, агрономия, кооперация, и т. д.

Со времен Екатерины II существовало сословное самоуправление в лице дворянских собраний, губернских и уездных.

Городские самоуправления (Городские думы) избирались домовладельцами. Думы избирали городские управы, с городским головой во главе. Сфера их компетенции, в пределах городов, была в общих чертах та же, что у земств в отношении деревни.

Деревня также имела свое крестьянское самоуправление («Мир»), в котором принимали участие все взрослые крестьяне и жены отсутствующих мужей. «Миром» решались местные вопросы и избирались уполномоченные на волостной сход. Старосты (председатели) и при них состоявшие писаря (секретари) руководили этими первичными ячейками крестьянского самоуправления.

Россия была единственной страной в мире, где смертная казнь была отменена ещё со времен Императрицы Елизаветы Петровны для всех преступлений, судимых общими судами. Она оставалось только в военных судах и для высших государственных преступлений. За XIX-й век число казненных (если исключить оба польских восстания и нарушения воинской дисциплины) не составляло и ста человек за сто лет.

Организованная политическая деятельность (любые политические объединения, сходки, собрания, митинги и т.п.) была запрещена в Российской империи. Попытки создать партийные группы немедленно пресекались полицейскими мерами. Печать находилась под зорким наблюдением власти. Некоторые большие газеты выходили, однако, без предварительной цензуры и несли ответственность по факту выхода номера в свет. При этом газеты оставались независимыми: в известных рамках, при условии некоторой внешней сдержанности, они могли проводить, и зачастую проводили, взгляды, оппозиционные правительству.

В начале ХХ века в Российской империи были следующие градоначальства: Санкт-Петербург, Москва, Одесса, Севастополь, Керчь Николаев, Ростов-на-Дону, Баку, в июне 1914 года этот статус получила Ялта.

Российская империя была сословным государством. Основными сословиями на 1894 г. были: 1) дворянство, делилось на потомственное (передававшееся в следующие поколения) и личное (без права передачи потомкам), 2) духовенство, 3) сословие почётных граждан,* 4) купечество (делилось на 1-ю, 2-ю и 3-ю гильдии (форма организации людей, занятых торговлей), 5) мещанство, 6) казачество, 7) крестьянство.

В 1722 г. Император Пётр Великий ввёл Закон о порядке государственной службы (Табель о рангах). Этот закон предусматривал соотношение чинов по старшинству. Все чины Табели о рангах подразделялись на три типа: военные, статские (гражданские) и придворные и делились на четырнадцать классов. К каждому классу приписывался чин. Введение Табели о рангах позволило получать дворянство недворянам (для этого было достаточно получить чин низшего, XIV класса). Петровская «Табель», определяя место в иерархии государственной службы, давала возможность выдвинуться талантливым людям из низших сословий.

Что касается дворянства, то к началу ХХ века, оно фактически утратило все свои основные привилегии. К началу ХХ века капитализация и модернизация общества, всё сильнее ломали сословные перегородки, сословные привилегии всё более уходили в прошлое.

Становление молодого Царя.

В первые недели Император Николай II жаловался К.П. Победоносцеву, что он в буквальном смысле завален огромным количеством бумаг. На это обер-прокурор советовал «отклонить от себя многое пустое, тем более что на его утверждение часто представляют решения только с тем, чтобы избежать ответственности».

Действительно, Николаю II приходилось решать самые разные вопросы: 12 марта 1898 г. ему была подана Записка петербургского градоначальника «О назревших нуждах столицы», из которой он узнал, что из-за плохой очистки воды на каждые сто тысяч душ населения Петербурга приходится ежегодно 2600 смертей. Николай II должен был не только ознакомиться с этой информацией, но и принять по ней решения.

Государственные дела практически не оставляли Николаю II времени на личную жизнь. «Ники должен видеться с людьми почти целый день, — писала сестре Императрица Александра Феодоровна 10 декабря 1894 г. — а потом прочитывать свои бумаги и писать. Мы вместе только за чаем, вся остальная еда наверху, в окружении людей».

Николай II в доверительном письме своему дяде Великому Князю Сергею Александровичу просил у него прощения за то, что не отвечает на его письма: «Но… я так недавно женился, ещё на днях вкусил начала блаженства на земле — совместной жизни с горячо любимым существом. Удивительно ли, что те два или три свободных часа, какие мне остаются в течение дня, я всецело посвящаю своей душке-жене? Иногда, я должен сознаться, слёзы навёртываются на глаза, при мысли о том, какой спокойной чудной жизнь могла бы быть для меня ещё на много лет, если бы не 20‑е октября! Но эти слёзы показывают слабость человеческую. Это слёзы сожаления над самим собой, и я стараюсь, как можно скорее их прогнать и нести безропотно своё тяжкое и ответственное служение России».

Вступив на престол, Император Николай II был убеждён, что всё пойдёт как при Александре III. Так как Николай II воспринимал свое царствование как логическое продолжение предыдущего, то он не видел необходимости в смене государственных сановников. На своих местах оставались обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев, министр иностранных дел Н.К. Гирс, министр финансов С.Ю. Витте, министр внутренних дел И.Н. Дурново, военный министр генерал П.С. Ванновский.

Первую крупную отставку Государь произвёл 17 декабря 1894 г.: от должности министра путей сообщения был отстранён Аполлон Константинович Кривошеин. Николай II уделял особое внимание строительству железных дорог в России, особенно строительству Великого Сибирского железнодорожного пути. Когда в ноябре 1894 г. Н.Х. Бунге спросил Государя о кандидатуре на место председателя Комитета Транссиба, тот ответил: «Это дело так меня интересует, что я желаю сам остаться Председателем». 9 декабря 1894 г., выступая перед членами Комитета, Государь сказал: «Довершить с Божьей помощью это исключительно мирное и просветительное мероприятие составляет не только Мой священный долг, но и задушевное Мое желание, тем более, что дело это было Мне поручено Моим Дорогим Отцом».

Поэтому понятна реакция Николая II, когда на следующий день после этих слов, Государственный контролёр Т.И. Филиппов во время доклада сообщил о «грустном и некрасивом деле Кривошеина». Министра обвиняли в личном обогащении за счет строительства железных дорог и растратах. Расследование, проведенное под руководством Д.М. Сольского, подтвердило факты злоупотреблений.

Новым министром путей сообщения Государь назначил князя Михаила Ивановича Хилкова, который сумел организовать работу министерства таким образом, что за десять лет протяженность железных дорог России выросла с 35 до 60 тыс. км, а их грузооборот удвоился.

Чем больше Николай II постигал государственно-административную систему империи, тем больше находил в ней крупные недостатки: отсутствие единого координирующего органа административной власти, когда рекомендации и желания главы одного ведомства прямо противоречили тому, что предлагал другой. Для того чтобы постичь вопросы управления и выяснить истинное положение дел в различных отраслях имперского хозяйства, Государь начал практиковать создание «междуведомственных» комиссий и проводить небольшие совещания, на которых председательствовал сам. На них Царь внимательно выслушивал аргументы и доводы сановников, имевших за спиной многолетний административный опыт.

Начальник Канцелярии Министерства императорского двора и уделов генерал Александр Александрович Мосолов писал, что «Государь вступил на престол 26 лет, когда характер его ещё не сложился окончательно и когда он по недостатку опыта еще не приобрел навыка понимать людей». Неудивительно, что в первые два года сановники отмечали у Николая II нехватку «устойчивости во мнениях».

Государь считал, что высшие чиновники государства, не говоря уже о членах Династии, будут служить ему так же, как они служили его покойному отцу, по духу присяги: «честно и нелицемерно». Но вскоре выяснилось, что далеко не все из них были к этому готовы. Сам Николай II гораздо позже, в разговоре с флигель-адъютантом С.С. Фабрицким рассказывал: «Когда мой отец умер, я был просто командир Лейб-эскадрона гусар и первый год царствования только присматривался к управлению страной».

Особенно вызывающе вели себя по отношению к Государю некоторые великие князья. Так, Великий Князь Владимир Александрович, в январе 1897 г. вместе с супругой пригласили в антракте спектакля в Царскую ложу своих гостей, не спрашивая на то разрешения Царя и Царицы. Великий Князь был удивлён, когда получил на следующий день от «милого Ники» письмо с суровым выговором: «Не забывай, что я стал Главой Семейства и что я не имею права смотреть сквозь пальцы на действия кого бы то ни было из членов Семейства, которые считаю неправильными или неуместными». Делать выговор своему старшему дяде Государю было нелегко, тот помнил его ещё ребёнком, которого за шалости таскал за ухо.

Выбор стратегического курса.

Император Николай II вовсе не был косным реакционером, стремящимся любыми силами не допустить реформы. С.В. Куликов убеждён: «Будучи реформатором, Император, однако, считал, что модернизация России должна проводиться эволюционно, в соответствии с ее национально-историческими особенностями».

В начале царствования молодому Государю был весьма близок Н.Х. Бунге, который в 1894-1895 гг. занимал должность председателя Комитета министров. Бунге советовал Государю продолжить реформаторский курс Императора Александра II, но при этом охранять Самодержавие и всеми мерами не допускать западного парламентаризма. В.Л. Степанов отмечает: «Николай II очень многое воспринял именно от Бунге. Как и его наставник, Самодержец считал, что реформы должны проводиться постепенно, с учётом национальных и исторических особенностей России».

Николай II, задолго до 1905 г., предполагал создать выборное совещание, представляющее все слои народа. Одновременно, Государь был убежден, что «действительная парламентская система будет означать гибель России». Беседуя с князем П.Н. Трубецким в 1897 г., Николай II сказал: «Ограничение Царской власти было бы понято народом как насилие интеллигенции над Царём, и тогда народ стер бы с лица земли верхние слои общества».

Конечно, никаким либералом Государь не был, о чём он откровенно заявил в 1904 г. князю М.Д. Святополку-Мирскому: «Отчего могли думать, что я буду либералом? Я терпеть не могу этого слова». Николай II недвусмысленно дал определение своих места и роли в жизни Российского государства, когда в анкете по переписи населения 1897 г. на вопрос: «занятие, ремесло, промысел», написал: «Хозяин земли Русской».

С вступлением на престол Императора Николая II в земских кругах зародилась надежда, что молодой Государь под влиянием Н.Х. Бунге отправит в отставку К.П Победоносцева и возродит линию М.Т. Лорис-Меликова. В адресах ряда земств, поступивших на имя Николая II, содержались призывы считаться с мнением общественности. Особенно ярко эти настроения прозвучали в адресе наиболее либерального Тверского земства.

17 января 1895 г. в Николаевском зале Зимнего дворца собрались для выражения верноподданнических чувств представители дворянства, земства и городов, Государь вышел на середину зала и решительным, твёрдым голосом произнес речь, которую закончил словами: «Мне известно, что в последнее время слышатся в некоторых зем.[ских] собр.[ниях] голоса людей увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что Я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твёрдо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный Покойный Родитель».

Эти слова Николай II произнёс ясным, «твёрдым и спокойным голосом». Но на душе у Государя было не спокойно. Он хорошо понимал, какую реакцию вызовет его речь в земских и либеральных кругах.

Император Николай II полагал, что лидерство в реформаторском процессе должно сохраняться за короной. Этого ему либералы не простили никогда. 19 января 1895 г., спустя два дня после царского обращения, бывший легальный марксист, свернувший в сторону либерализма, П.Б. Струве написал анонимное «Открытое письмо Николаю II», которое заканчивалось словами: «Вы первый начали борьбу, и борьба не заставит себя долго ждать». Но более тревожным признаком стало скрытое недовольство речью Государя представителями российской элиты. Эти сановники, так же, как и либералы, хотели ограничения Самодержавия. Но и консерватора К.П. Победоносцева Николай II мягко, но уверенно отстранил от влияния на государственные дела.

Император Николай II вступил на престол при полном внешнем спокойствии, чего нельзя было сказать обо всех его ближайших предшественниках, но никому из них «не приходилось принимать не себя такого огромного, тяжелого бремени, такой сложной задачи». К началу ХХ в. в большинстве европейских государств и в США шёл процесс автоматизации промышленного производства: наступила «эпоха электричества», стал использоваться конвейер, появились гидроэлектростанции, высокоэффективные бензиновые двигатели внутреннего сгорания, двигатели немецкого изобретателя Р. Дизеля, резко увеличился спрос на нефть. Прогресс техники приобрёл значение научно-технического прогресса, в котором непосредственное участие стала принимать фундаментальная наука.

Тем временем, к началу ХХ в. Россия продолжала оставаться страной аграрно-индустриальной со значительным преобладанием сельскохозяйственного производства. Необходимость модернизации русской экономики была очевидной. Она объяснялась не только внутренними условиями, но и внешними факторами: быстрыми темпами индустриального развития ряда западных держав, чреватого экономическим и военным отставанием России, что угрожало ее национальной безопасности и суверенитету.

Одним из главных сторонников индустриального пути был министр финансов Сергей Юльевич Витте. В своих докладах Императору Николаю II он доказывал: «Международное соперничество не ждёт. <…> Медленный рост промышленности может затруднить выполнение великой международной задачи России, ослабить ее могущество, повлечь за собой политическую и культурную отсталость России». Витте полагал, что Россия имеет все возможности стать великой промышленной державой. «Создание своей собственной промышленности — это и есть та коренная, не только экономическая, но и политическая задача, которая составляет краеугольное основание нашей протекционной системы».

Другим убеждённым сторонником индустриализации был Николай Христианович Бунге. Он считал необходимым укрепление индивидуальной крестьянской собственности на землю; привлечение «фабричного люда» к участию в прибылях частных предприятий; расширение прав местных выборных учреждений; реорганизацию центрального и местного государственного аппарата; преобразование системы народного образования. Бунге предлагал оказывать всемерную поддержку переселению крестьян в Сибирь. При этом он был противником любых «конституционных экспериментов». Во многом благодаря «завещанию» Бунге («Загробные заметки») Николай II поддержал программу С.Ю. Витте, ориентированную на рост отечественной промышленности. 15 апреля 1896 г. Государь подписал закон, который отменял практику насильственного возвращения самовольных переселенцев и упростил порядок выдачи разрешения на переселения. 3 июня 1895 г. Н.Х. Бунге скоропостижно скончался.

Однако у сторонников политики протекционизма и индустриализации были серьёзные идейные противники. В первую очередь это были представители крупного дворянства, которое вследствие индустриализации беднело и теряло прежнее влияние. Распродаваемая дворянами земля переходила в руки других сословий — прежде всего крестьянам. К 1905 г. дворянство владело лишь 13 % всех земель.

Конечно, было бы неправильно объяснять антииндустриальную позицию ведущих дворянских кругов только корыстными мотивами. Главной причиной, было их опасение, что Самодержавие перестало выполнять свою прежнюю охранно-попечительскую функцию. В 1896 г. киевский предводитель дворянства князь Н.В. Репнин-Волконский заявил, что «Самодержавия в истинном его смысле в России не существует», так как оно отказалось от своих прерогатив в пользу бюрократии. Многие из представителей этого круга считали, что индустриализация приведет патриархальную Россию к неисчислимым бедствиям. Сторонники аграрно-патриархального курса горячо поддерживали расширение прав земств.

Император Николай II был сторонником индустриализации и поддерживал политику протекционизма. Николаю II нужно было в кратчайшие сроки создать мощную экономику, совершить коренную перестройку всей экономической жизни России. Программа преобразований была огромной.

В мировой финансовой сфере шли процессы — предшественники современной глобализации. В конце XIX в. в связи с громадным ростом товарного обращения и развитием кредита, большинство государств (Великобритания, Германия, Франция, Австро-Венгрия, США, Бельгия, Швейцария, Италия) перешли к единой золотовалютной системе. Россия, ставившая перед собой задачи быстрого экономического роста и равноправного положения с мировыми державами, не могла оставаться в стороне. Денежная реформа готовилась в России долго, около 17 лет. Значительный вклад в её проведение внесли четыре министра финансов: М.Х. Рейтерн, Н.Х. Бунге, И.А. Вышнеградский и С.Ю. Витте. Суть реформы 1895—1897 гг. заключалась в осуществлении свободного обмена бумажных ассигнаций на золотые рубли. Оценивая реформу, С.Ю. Витте писал: «Это одна из реформ, которые, несомненно, будут служить украшением царствования Императора Николая II. В сущности, я имел за собой только одну силу, но силу, которая сильнее всех остальных — доверие Императора, а потому, я вновь повторяю, что Россия металлическим золотым обращением обязана исключительно Императору Николаю II». Страна имела теперь устойчивую денежную единицу.

В 1896 г. по указу Императора Николая II был ограничен экспорт сырой нефти с целью развития собственной промышленности: 94 % всей нефти перерабатывалось внутри страны. Экспорт нефтепродуктов составлял лишь 12 % от всего объёма производства, т.е. вывозились «излишки», которые превышали объем потребления национального рынка. В начале ХХ в. Россия ежегодно экспортировала свыше 50 млн пудов нефтепродуктов (керосина и осветительных масел).

Венчание на царство и события на Ходынском поле.

В Самодержавной России коронация Монарха являлась важнейшим событием, которому придавалось особо священное значение. 4 апреля 1896 г. из Бриллиантовой комнаты Зимнего дворца в Москву, в Оружейную палату, экстренным поездом были доставлены Императорские регалии: большая Императорская корона, скипетр, держава, порфира, Государственный меч, Государственное знамя и две бриллиантовые цепи ордена Святого Апостола Андрея Первозванного.

Коронация Императора Николая II была назначена на 14 мая 1896 г. На неё были приглашены многие известные художники: В.М. Васнецов, И.Е. Репин, В.А. Серов, В.Е. Маковский, А.П. Рябушкин, М.В. Нестеров. По заказу Академии художеств им было поручено написать картины и портреты для коронационного альбома.

6 мая 1896 г., в день своего рождения, Николай II выехал в Первопрестольную столицу. Перед торжественным въездом Государь остановился на ночь в Петровском путевом дворце, где, начиная с Павла I, останавливались перед коронацией Императоры Всероссийские.

Днём 9 мая 1896 г. началось шествие Царя из Петровского дворца в Кремль, которое знаменовалось тремя артиллерийскими салютами.

Царь с Царицей проследовали в Успенский собор, где приложились к главным его святыням. После благодарственного молебна, Царская Чета поднялась на Красное крыльцо и в пояс поклонилась народу.

По установившейся традиции Государь и Государыня поселились в селе Нескучное в Александринском (Нескучном) дворце*, где готовились к предстоящей коронации, проводя время в строгом посте и молитве. Только в самый канун коронации, 13 мая, они переехали в Кремль.

Утром 14 мая в Успенский собор были внесены Императорские регалии. Через час началось шествие из Большого Кремлёвского дворца Императора Николая II и Императрицы Александры Феодоровны. На Императоре Николае был мундир Лейб-Гвардии Преображенского полка. Мундир и подошвы сапог Государя имели заранее сделанные отверстия, через которые было совершено таинство миропомазания.

В 10 час. утра начался торжественный обряд Священного Коронования. Митрополит Палладий (Раев) поднес Николаю II на бархатной малиновой подушке Большую Императорскую корону, и Император возложил ее на себя, приняв затем из рук митрополита, скипетр и державу. Началась Божественная литургия, во время которой коронованный Император Николай II был помазан на царство.

Во время обратного пути в Большой Кремлёвский дворец, Государь в короне и порфире, со скипетром и державой в руках, медленно прошествовал в Архангельский собор. Шествие снималось на пленку французской киностудией братьев Люмьер, это была первая в России киносъёмка.

В 21 час с верхнего балкона Большого кремлёвского дворца Императрица Александра Феодоровна зажгла электрическую иллюминацию колокольни Ивана Великого и всей Первопрестольной столицы. Включатель был спрятан в букете цветов, который Государь преподнёс Императрице. Генерал В.Ф. Джунковский делился своими воспоминаниями: «Засветился букет, и в тот же момент засветился разноцветными электрическими огнями весь Кремль, точно огненной кистью, нарисованный на потемневшем небе. <…> Описать эти чудеса невозможно, нужно было их видеть, как видел московский народ, сотнями тысяч запрудивший все улицы».

В ознаменование коронации Государем народу были дарованы большие милости: прощены недоимки, объявлена амнистия преступникам за нетяжкие преступления, освобождены многие ссыльные. За Царский счёт в десятках городов России были устроены обеды для 50 тыс. бедных.

События на Ходынском поле.

Давка на Ходынском поле, приведшая к многочисленным жертвам, стала первым обвинением Императора Николая II, предъявленным ему «передовым» обществом. Подхваченное затем революционерами, закрепленное советской пропагандой, оно до сих является тем клише, которое применяют в характеристики царствования последнего Государя. На самом деле обвинение Императора Николая II в Ходынке является невежественным и нелепым. Подобные несчастные случаи происходили и происходят повсеместно: в 1887 г. на торжествах в честь 50‑летия правления королевы Виктории в Лондоне в массовой давке погибло 2500 человек; по крайней мере, несколько сотен людей погибло в Москве при похоронах Сталина; в 1982 г. 66 человек, в основном подростков, погибло в давке на стадионе «Лужники»; 22 ноября 2010 г. на «празднике воды» в Пномпене погибло в давке 456 человек и т.д. Однако ни в одном из этих несчастных случаев никому не приходило в голову обвинять в них главу государства.

В случае с «Ходынкой» ей изначально был придан характер «зловещего предзнаменования» «несчастливого» царствования Николая II. Камердинер Императрицы Александры Феодоровны А.А. Волков вспоминал: «Много раз мне приходилось и читать, и слышать, что народ будто бы усматривал в Ходынской катастрофе предзнаменование несчастных дней будущего царствования Императора Николая II. По совести, могу сказать, что тогда я этих толков не слышал. По-видимому, как это часто бывает, особенно в подобных случаях, такое толкование Ходынскому происшествию дано было значительно позже, так сказать, задним числом».

Сразу после коронации стали распространяться слухи, что с груди Государя упал орден Андрея Первозванного, что Государю стало плохо «под тяжестью короны» и о других «недобрых знаках». Несмотря на то, что они не имели под собою никакого фактического подтверждения, их упорно навязывали народному сознанию. Не вызывает сомнения, что они были звеньями единой цепи по созданию «несчастливого» образа Царя, основным из которых стала давка на Ходынском поле, вину за которую сразу же возложили на московского генерал-губернатора Великого Князя Сергея Александровича. Между тем, ответственным за устройство «коронационных народных зрелищ и увеселений» был не Великий Князь Сергей Александрович, а министр Императорского Двора граф И.И. Воронцов-Дашков, ведомство которого находилось в Петербурге. Охрану непосредственно на Ходынском поле также взяло на себя Министерство Двора. Великий Князь Сергей Александрович, уязвлённый тем, что «устройство народного гулянья было изъято из его ведения», «совершенно устранился от всякого вмешательства не только по отношению устройства самого гулянья, но даже и по отношению сохранения порядка». В проведении торжеств был нарушен принцип единоначалия: именно в этом была основная причина несчастья. Дворцовое ведомство, по верному замечанию генерала В.Ф. Джунковского, не имело «никакого понятия о толпе» и не приняло при устройстве гулянья никаких мер предосторожности.

В 1882 г. Ходынское поле использовалось для XV Всероссийской промышленно-художественной выставки, под которую была отведена площадь в 30 га. В центре нее находился Петровский дворец. Перед выставкой на поле были построены павильоны, которые снесли незадолго до коронации Николая II. От фундаментов остались ямы и рвы, засыпанные песком с глиной и длинный ров длинной 5-6 м. На дне рва был колодец глубиной до 20 м лишь прикрытый досками. В непосредственной близости от этого рва были построены специальные буфеты, где предполагалось раздавать Царские подарки. Подарок представлял собой цветной платок Прохоровской мануфактуры с изображением Кремля и государственного герба, в который были увязаны полфунта полукопченой колбасы, кулек с вяземским пряником, конфетками и орехами и фунтовая сайка. К подарку прилагалась и памятная «коронационная кружка» с гербом и инициалами Николая II. По воспоминаниям В.А. Гиляровского: «Каждый шел на Ходынку не столько на праздник, сколько за тем, чтобы добыть такую кружку».

О кружках в народе ходили слухи, что они будут наполнены серебром и золотом. Один крестьянин, уже после давки, свидетельствовал: «Нам рассказали, что на платках будут нарисованы — на одних корова, на других лошадь, на третьих изба. Какой кому достанется, тот и получит от Царя либо лошадь, либо корову, либо избу”».

Раздавать подарки было решено в 10 часов утра. Никакого освещения вокруг поля не было. В Постановлении по делу Ходынской катастрофы говорилось: «Нельзя не остановиться также на факте недостаточного количества на месте гулянья воды и полного отсутствия санитарных и медицинских средств и врачебной помощи».

Главным смыслом присутствия народа на коронации Царя была совместная с ним молитва, а не получение подарков.

К полуночи 18 мая часть громадной площади была заполнена народом: скопилось не менее 500 тыс. человек. Первые погибшие в толпе появились около 2 часов ночи: люди задыхались, не имея возможности уйти с поля. Когда в 6 час. утра представители Министерства Двора разрешили начать раздачу подарков, то толпа с разных сторон рванулась к буфетам, что привело к новым жертвам. Всего, по официальным сведениям, на Ходынском поле погибло 1 300 человек и около 500 получило ранения.

18 мая Царь занёс в свой дневник: «До сих пор всё шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился тяжкий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки, напёрла на постройки, и тут произошла страшная давка, причём ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек!!». Когда на следующий день Царь и Царица «посетили Старо-Екатерининскую больницу, обошли палаты, поговорили с пострадавшими, то многие из них переживали, со слезами на глазах просили Царя простить их, “неразумных”, испортивших “такой праздник”».

19 мая было официально объявлено, что «Его Императорское Величество, глубоко опечаленный событием, повелел оказать пособие пострадавшим— выдать по тысяче рублей на каждую осиротевшую семью и расходы на похороны погибших принять на Его счет» *. Это пособие семьи погибших в ходынской давке получали до февраля 1917 г.

В 12 ½ ч. Император Николай II и Императрица Александра Феодоровна поехали на Ходынское поле, где все следы несчастного случая были удалены. Многие полагали, что Государь совершил большую ошибку, что не прервал коронационных торжеств. В.Ф. Джунковский был не согласен с этим: «Катастрофа произошла только на небольшом пространстве, все остальное необъятное пространство Ходынского поля было полно народа, его было до миллиона, многие только под вечер узнали о катастрофе, народ этот пришел издалека, и лишать его праздника вряд ли было бы правильным».

Всяческое выпячивание ходынской давки нужно было политиканствующим представителям русской элиты и оппозиционно-революционным силам российского общества. Первым поводом для них стал визит 18 мая Императора Николая II и Императрицы Александры Феодоровны на праздничный вечер во французское посольство. Вечер этот готовился давно под личным контролем французского посла графа Г.Л. де Монтебелло. Правительство III-й Республики придавало вечеру важное значение: будущее франко-русской конвенции, столь необходимой для Парижа, было неопределенным. Для геополитических интересов России союз с Францией тоже был очень важен. Княгиня М.С. Барятинская вспоминала: «Царь и Царица оказались в очень неловком положении. Если они посетят бал, создастся впечатление, что они безразличны к несчастьям своего народа, а если не пойдут, это вызовет горькое разочарование у французского народа». Государь счёл необходимым ненадолго посетить французское посольство. М.С. Барятинская отметила, что он «был бледен и печален, а на лице Императрицы были видны следы слез. Мне стало невероятно жаль их. Император станцевал лишь один контрданс, а потом удалился». Однако чувство княгини Барятинской совсем не разделяли некоторые представители Царствующего Дома. «Катастрофу раздувают сильно возможно и враги, и друзья, — записал в своём дневнике Великий Князь Сергей Александрович. — Ники спокоен и удивительно рассудителен». Этот же смысл чувствуется в размышлениях Великой Княгини Ольги Александровны: «Своими попытками свалить вину на одного лишь человека, да ещё своего сородича, мои кузены, по существу поставили под удар всё семейство, причём именно тогда, когда необходимо было единство».

Кампанию против Сергея Александровича начал было и главный ответственный за происшедшее граф И.И. Воронцов-Дашков. Однако в 1897 г. он был освобождён Государем от должности министра Двора и направлен Наместником на Кавказ. Его преемником, как оказалось, бессменным, стал барон (с 1913 г. граф) В.Б. Фредерикс.

* Ныне Московский вокзал. – Примеч. авт.

* Сословие почётных граждан, представляло собой тонкую прослойку между дворянством и купечеством. С помощью этого сословия Правительство пыталось решить извечную проблему — охранить благородное российское дворянство от проникновения чужеродных элементов, и в то же время поддержать и поощрить торгово-промышленный слой, удовлетворяя их амбиции и стимулируя торгово-предпринимательскую и благотворительную деятельность наиболее ярких его представителей. Почётное гражданство было двух родов: личное, распространявшееся только на данное лицо и его жену, и потомственное, принадлежавшее всем нисходящим членам семьи.

 

* Сегодня в Александринском дворце располагается Президиум Российской академии наук. – Примеч. авт.

* 1000 русских рублей образца 1896 г. соответствуют сейчас примерно сумме в 1 млн. российских рублей. – Примеч. авт.

статьи

31 августа | 2021 Автор: Admin

Император Николай II Александрович. Лекция 1. Наследник Цесаревич

Император Николай II родился 6 (19) мая 1868 г. в Александровском дворце Царского Села в семье Наследника русского престола Великого Князя Александра Александровича и Великой Княгини Марии Феодоровны (до замужества принцессы Датской Марии Софии Фредерики Дагмары). Одним из мифов русофобского дискурса является утверждение о якобы «преобладающем» проценте германской крови в жилах Императора Николая II. Это весьма распространенная ложь не только безумна с точки зрения христианства, но и противоречит историческим фактам. С тем же успехом можно утверждать, что, к примеру, в жилах короля Людовика XVI не было ни капли французской крови, так как основатель династии Бурбонов король Генрих IV был женат на флорентийке Марии Медичи, а его дети, внуки и правнуки на испанках, польках, немках, австриячках. Сам Людовик XVI был женат на австрийской принцессе Марии Антуанетте. Если следовать логике «крови», то замученный якобинцами дофин Людовик XVII был не французом, а каким-то испано-германцем.

Таким же абсурдом являются рассуждения, что к началу ХХ в. на русском престоле была не Династия Романовых, а Гольштейн-Готторп-Романовская династия. Эти «мудрствования» основываются на том, что Император Петр III по отцу был Гольштейн-Готторп, а по матери — Романов. Однако эти «мудрецы» почему-то называют правящую сегодня английскую династию Виндзорской, хотя по логике она должна именоваться династией Глюксбургов, так как отцом детей королевы Елизаветы II является принц Филипп Глюксбург. Однако согласно прокламации 1952 г. потомство Елизаветы II по-прежнему относится к династии Виндзоров, и никому в голову не придет называть ее Глюксбург-Виндзорской.

Неоднократно приходилось слышать утверждение «в России цари были немцами», потому что, дескать, они женились на немецких принцессах, и с каждым новым браком доля русской крови уменьшалась, а доля немецкой увеличивалась. В действительности к XVIII—XIX вв. история династических браков между европейскими правящими домами насчитывала уже много столетий. Это в полной мере относится и к владетельным домам Германии. Поэтому ни о какой чистоте «немецкой крови германских государей речи идти не может. Так, в крови саксонского курфюрста Генриха Благочестивого и его брат Георга из династии Веттинов было 62% славянско-литовской крови и всего лишь 27% немецкой, а у прусского курфюрста Иоахима Фридриха Гогенцоллерна – 48% славянской крови и всего лишь 37% немецкой. В числе предков курфюрста Саксонского Августа Сильного и прусского короля Фридриха Великого, помимо немцев, были англосаксы, скандинавы, французы, итальянцы, испанцы, византийцы, кельты, баски, славяне, литовцы, венгры, монголы и армяне. Причем в процентном соотношении доля славянской крови следует за долей собственно немецкой. Прапрапрабабка Николая II Императрица Екатерина II Великая была потомка святого Великого Князя Владимира. Если мы возьмем фамилии известных представителей немецкой аристократии, то убедимся в их славянском происхождении. Так, герцоги Мекленбург-Стрёлиц происходили от славянского рода Стрелицких, славянские корни имели и представители Гольдштейн-Готторпской династии.

Среди дальних предков Императора Николая II числятся: князь Западного Поморья Вартислав II, князь Восточного Поморья Мстивой I, Великий Князь Сербии Стефан Зивидич Неманя, король Польши Болеслав Храбрый, другие славянские князья и короли. Ложное впечатление о «германском происхождении» русских царей создаётся за счёт ближайших онемеченных поколений их предков. Однако к моменту исчезновения славянских княжеских династий у немецких владетельных родов уже прочно закрепился запрет на морганатические браки, исключавший прилив в их жилы германской крови.

В июле 1867 г. будущий Александр III записал в своём дневнике: «6 мая/18 мая. Понедельник. Рождение нашего сына Николая. . <…> Бог послал нам сына, которого мы нарекли Николаем. Что за радость была, это нельзя себе представить».

6 мая Русская Православная Церковь отмечает память святого праведного Иова Многострадального, но Новорождённый был назван в честь преподобного Николая Мирликийского, в память дяди и полного тезки Цесаревича Николая Александровича, скончавшегося от менингита в 1865 г. Он был старшим сыном Императора Александра II, любимым братом Великого Князя Александра Александровича и женихом Принцессы Дагмары. Последних общее горе сблизило, зародив взаимное чувство симпатии, которое переросло в любовь. Они свято хранили память «дорогого Никсы». Поэтому, когда у великокняжеской четы родился сын, вопрос о том, как его назвать — не стоял.

Впервые со времён Императора Александра I, Великий Князь Николай Александрович со дня рождения «как старший сын Наследника находился на прямом пути к престолу».

Рождение внука было для Александра II, помимо семейной радости, событием большой государственной важности. В честь этого события Высочайшим указом объявил широкую амнистию, были прощены государственные недоимки.

В понедельник 20 мая 1868 г., в церкви Воскресения Христова Большого дворца над Новорождённым было совершено таинство святого Крещения. В соответствии со ст. 157 Основных законов после совершения таинства на младенца были возложены высшие ордена Российской империи: Святого Апостола Андрея Первозванного, Святого благоверного Великого Князя Александра Невского, Белого Орла, Святой Анны 1‑й степени и Святого Станислава 1‑й степени.

Родители.

Отец сыграл в жизни Николая II исключительную роль. Уже будучи Императором, Николай II писал матери, что «святой пример дорогого Папà, <…> во всех Его деяниях постоянно в моих мыслях и в моем сердце — он укрепляет меня и дает мне силы и надежды, и этот пример не дает мне падать духом, когда приходят иногда минуты отчаяния».

Граф Шереметев свидетельствовал, что для Александра III «не было лучше удовольствия, как возиться с детьми. Можно сказать, что дети вообще были его друзья. Чего только не выкидывал он с ними и сам играл с ними, как ребёнок».

Моральное влияние матери, Императрицы Марии Феодоровны, на Николая Александровича было не меньшим. Император Николай II позднее вспоминал: «Когда я был маленьким, я был любимцем моей матери. Только появление маленького Миши отставило меня, но я помню, как я следовал за ней повсюду в мои ранние годы». Мать с детства внушала Ники, что вежливость, деликатность, дружелюбие, внимание к людям суть основа человеческих взаимоотношений. Их сердечная и доверительная переписка продолжалась всю жизнь.

У маленького Николая было двое дедушек и две бабушки, которых он называл «Анпапà» и «Анмамà». Императрица Мария Александровна, бабушка по линии отца, почила 22 мая 1880 г., когда Николаю было всего два года. Особые отношения сложились у маленького Великого Князя с его дедом — Императором Александром II, о котором Николай II всю жизнь вспоминал с особым глубоким чувством. Александр II называл своего старшего внука «Солнечный лучик».

Родители Николая II имели чёткое представление, какими должны быть их дети. Александр Александрович говорил воспитательнице своих сыновей: «Имейте в виду, что ни я, ни Великая Княгиня не желаем делать из них оранжерейных цветов. Они должны шалить в меру, играть, учиться, хорошо молиться Богу. Учите хорошенько мальчуганов, повадки не давайте, спрашивайте по всей строгости законов, не поощряйте лени в особенности. Мне фарфора не нужно. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся — пожалуйста. Но доказчику — первый кнут».

Дети Александра III воспитывались в скромности и трудолюбии. Великая Княгиня Ольга Александровна вспоминала: «Все мы питались очень просто. К чаю нам подавали варенье, хлеб с маслом и английское печенье. Пирожные мы видели очень редко. На обед чаще всего подавали бараньи котлеты с зеленым горошком и запеченным картофелем, иногда ростбиф». Карманных денег у царских детей не было: то, что они выбирали в качестве подарков для друзей и знакомых, оплачивалось из казны.

Формирование личности и характера.

У Александра III и Марии Феодоровны было пятеро детей: Николай (6 мая 1868), Александр (7 июня 1869), Георгий (27 апреля 1870), Ксения (25 марта 1875), Михаил (22 ноября 1878) и Ольга (1 июня 1882). Их второй сын, Великий Князь Александр Александрович, прожил меньше года: он скончался от менингита 20 апреля 1870 г.

Николай Александрович с детства любил катание на коньках, греблю, атлетическую гимнастику, хорошо плавал, фехтовал, был прекрасным наездником. Любовь к активным видам спорта Император Николай II сохранил на всю жизнь. По словам его первого воспитателя англичанина К.И. Хиса, мальчик в детстве был очень застенчив, и трудно было понять, о чём он задумался. Хис вспоминал: «Бывало во время крупной ссоры с братьями или товарищами детских игр, Николай Александрович, чтобы удержаться от резкого слова или движения, молча уходил в другую комнату, брался за книгу, и только успокоившись, возвращался к обидчикам и снова принимался за игру, как будто ничего не было».

Любимым занятием юного Великого Князя было чтение. Преподаватель английского вспоминал: «Он был очень любознателен и прилежен, вызывая даже добродушные насмешки других, и чрезвычайно увлекался чтением, проводя большую часть свободного времени за книгой. Любил также, чтобы ему читали и сам отлично читал вслух». Особенно Цесаревич любил исторические книги.

В юности Николай Александрович внешне мало отличался от большинства сверстников своего круга. После окончания курса образования и военной практики у него появилось больше свободного времени, когда можно было позволить себе время от времени «хлыщить* по набережной». Он был молод, любил веселые невинные развлечения, игру в бильярд. Карты не любил, играл в них редко. Иногда Цесаревич засиживался допоздна в офицерских собраниях, в которых много курили, пили лёгкие вина, иногда, как это свойственно юности, слегка увлекаясь, но, никогда не переходя рамки дозволенного. Впрочем, современному человеку, у которого свои «рамки дозволенного», излишества той эпохи показались бы совершеннейшей нормой.

Другим увлечением молодости Николая II был театр, в основном опера и балет, из которых он больше всего любил сочинения П.И. Чайковского и Р. Вагнера.

С детских лет Николай Александрович глубоко верил в Бога. Император Николай II: «Во всём волен Бог один, Он делает всё для нашего блага и нужно с молитвами покориться Его святой Воле!». Посещению богослужений в семье Александра III придавали первостепенное значение, также как постам и молитве.

Убийство Императора Александра II.

1 марта 1881 г. около трех часов по полудни, Император Александр II был смертельно ранен на Екатерининском канале членами террористической организации «Народной Воли». Истекающего кровью Императора доставили в его кабинет в Зимнем дворце и уложили на кровать. Впоследствии Николай II вспоминал, как он, 13‑летний подросток, стал свидетелем мучительной смерти Деда: «Мой отец подвел меня к постели: “Папà», — сказал он, повышая голос, — “Ваш луч солнца здесь”. Я увидел дрожание ресниц, голубые глаза моего Деда открылись, он старался улыбнуться. Он двинул пальцем, но он не мог поднять рук, ни сказать то, что он хотел, но он, несомненно, узнал меня. Протопресвитер Бажанов подошел и причастил Его в последний раз. Мы все опустились на колени, и Император тихо скончался. Так Господу угодно было».

Началось царствование Императора Александра III. Его старший сын Великий Князь Николай Александрович стал Наследником русского престола. Согласно Высочайшему манифесту, впервые присягу на верность Царю и его Наследнику «наравне со всеми Нашими верными подданными» приносили и крестьяне.

6—15 марта состоялись похороны Императора Александра II. Его преемник шёл за гробом пешком, без пальто, в генерал-адъютантском мундире. Цесаревич Николай Александрович следовал в Петропавловский собор в траурной карете вместе с Императрицей Марией Феодоровной. В Петропавловском соборе Цесаревич стоял рядом с гробом убиенного Деда и во время отпевания безутешно рыдал.

Император Александр III и его семья переехали из Петербурга в Гатчину. В Аничковом дворце прошла большая часть детства Николая II, в Гатчинском — юность.

Железнодорожная катастрофа 1888 г.

17 октября 1888 г. Император Александр III с семьёй возвращался из Ливадии в Петербург. Когда поезд следовал мимо станции Борки Харьковской губернии, произошло схождение его с рельс. Вот как описывал это происшествие «Правительственный вестник»: «Во время крушения Их Величества Государь Император и Государыня Императрица, со всем Августейшим Семейством, и лица Свиты находились за завтраком, в вагоне-столовой. При сходе с рельсов первого вагона, следующие вагоны слетали на обе стороны; вагон-столовая, хотя и остался на полотне, но в неузнаваемом виде. <> Невозможно было представить, чтобы кто-либо мог уцелеть при таком разрушении. Но Господь Бог сохранил Царя и Его Семью: из обломков вагона вышли невредимыми Их Величества и Их Августейшие Дети». Заговорили о том, что на Царя было осуществлено покушение. Однако Сергей Юльевич Витте утверждал, что он задолго до несчастного случая, предупреждал Александра III, что императорские поезда развивают на Юго-Западных железных дорогах слишком большую скорость, а состояние железнодорожного полотна на этих дорогах не вызывает надёжности. Следствие также пришло к выводу о несчастном случае. Витте, который не был свидетелем происшествия, писал, что «вся крыша столового вагона упала на Императора, и он, только благодаря своей гигантской силе, удержал эту крышу на своей спине, и она никого не задавила». Руководитель расследования причин железнодорожной катастрофы Александр Федорович Кони считал это утверждение неправдоподобным, поскольку сама крыша весела несколько тонн. Тем не менее, профессор хирургии Харьковского университета В.Ф. Грубе был убеждён в прямой связи смертельной болезни Царя с полученными им при крушении травмами.

Образование Цесаревича Николая Александровича.

Образование Наследника Цесаревича Николая Александровича было рассчитано на 13 лет. Первые 8 лет — гимназическая программа, следующие пять — по программе Генерального штаба. Руководителем образования Наследника был назначен военный педагог генерал от инфантерии Григорий Григорьевич Данилович.

По воле Александра III большое внимание было уделено практическим дисциплинам. Вместо преподавания древних языков (латинского и древнегреческого) было введено изучение минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии. Изучение русской истории, литературы и иностранных языков было значительно расширено.

Регулярные занятия у Великого Князя Николая Александровича начались в восьмилетнем возрасте. Будущему Государю «давали широкое образование управленца высшего звена. Поэтому в сетке учебных часов мы видим политэкономию и законоведение». Наследника обучали лучшие специалисты России: законоведение преподавал профессор Московского университета К.П. Победоносцев, международное право — профессор Санкт-Петербургского университета М.Н. Капустин, политическую экономию и финансы — профессор-экономист Н.Х. Бунге, европейские международные отношения — министр иностранных дел Н.К. Гирс, курс общей химии — знаменитый академик Н.Н. Бекетов, Закон Божий — доктор богословия протоиерей И.Л. Янышев. Помимо этого, известный художник К.В. Лемох преподавал Наследнику рисование, танец — известный танцор Мариинского театра Т.А. Стуколкин.

Особое внимание уделялось русскому языку. Император Николай II «был большим знатоком родного языка, замечал малейшие ошибки в правописании, а, главное, не терпел употребления иностранных слов». Государь говорил генералу Мосолову: «Русский язык так богат, что позволяет во всех случаях заменить иностранные выражения русскими».

Что касается иностранных языков, то как свидетельствовал его учитель французского языка Лансон: «Наследник Цесаревич говорит на английском как на своём родном языке, также прекрасно владеет французским языком». Николай II, по свидетельству Великого Князя Александра Михайловича, «мог ввести в заблуждение любого оксфордского профессора, который принял бы его, по знанию английского языка, за настоящего англичанина». Германский генерал Гельмут фон Мольтке-младший позже утверждал, что Николай II по-немецки говорил «совершенно бегло».

Николай II с детских лет глубоко любил и всесторонне изучал русскую историю. Конспекты Наследника Цесаревича по истории представляют собой множество толстых, полностью исписанных тетрадей. Великая Княгиня Ольга Александровна вспоминала: «Русская история представлялась как бы частью нашей жизни, чем-то родным и близким, и мы погружались в неё без малейших усилий».

Цесаревич любил А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, И.С. Тургенева, и Ф.М. Достоевского. Но любимым его писателем был Н.В. Гоголь.

Любовь к военному делу, как у большинства членов Дома Романовых, была у Императора Николая II, что говорится, «в крови». В детстве, у него, как и у его пращура Петра Великого, были свои «потешные» солдаты, с которыми будущий Император участвовал в «учениях и боях» в саду Аничкова сада.

Военным образованием Цесаревича Николая Александровича руководили известные военные теоретики Генерального штаба, преподававшие боевую подготовку войск, стратегию и военную историю, артиллерию, военную администрацию, военная статистику, геодезию и топографию, тактику, фортификацию, историю военного искусства, военно-морское дело. Военную службу Николай Александрович очень любил и окончание военных манёвров всегда переживал с горечью, сразу начиная «думать о лагере и о службе в войсках!».

6 мая 1884 г. Цесаревичу Николаю Александровичу исполнилось 16 лет. Этот возраст для Наследника престола считался совершеннолетием, в день которого им приносились две присяги гражданская и военная на верность Государю Императору и Отечеству. В августе 1884 г. Наследник получил звание поручика. Он провёл в должности ротного командира два лагерных сбора в рядах Лейб-гвардии Преображенского полка. В марте 1889 г. будущий Император писал: «Я проделал уже два лагеря в Преображенском полку, страшно сроднился и полюбил службу!».

В учениях Наследник принимал участие как простой офицер. Цесаревич с радостью участвовал в учебных боях, переходах, очень дорожил боевым товариществом. Генерал Н.А. Епанчин, в ту пору офицер Преображенского полка, полагал: «Цесаревич <…> имел возможность изучить строевую полевую службу, познать войсковой быт, мог наблюдать работу офицеров и солдат, сойтись с ними, узнать русского человека, особенно простолюдина, в его работе. Всё это было для него крайне необходимо, особенно для его будущего предназначения как Монарха».

Житейская обстановка Цесаревича в полку ничем не отличалась от условий жизни остальных офицеров — была проста, безо всяких излишеств. Это, разумеется, производило большое впечатление на унтер-офицеров и на всех солдат полка.

Два летних сезона Цесаревич посвятил кавалерийской службе в рядах Лейб-гвардии Гусарского полка от взводного до эскадронного командира. После прохождения многолетнего курса военной подготовки Великому Князю Николаю Александровичу было присвоено звание Лейб-гвардии полковника, что соответствовало званию генерал-майора в армии, и вплоть до восшествия на престол он командовал батальоном Преображенского полка. Звание полковника он сохранил за собой на всю жизнь.

Особое значение в жизни Наследника сыграло его общение с великим русским путешественником генерал-майором Николаем Михайловичем Пржевальским. Цесаревич зачитывался письмами к нему Пржевальского с рассказами о его путешествиях по Азии. Общение с Пржевальским стали для Цесаревича Николая «одним из звеньев длинной цепи событий и влияний», внушившие ему «глубокий интерес к Азии».

В  1890 г. Николай II получил гармоничное образование, включавшее в себя не только основы юридического, экономического и гуманитарного образования, но и основательное знание военного дела. Он был высоко образованным и эрудированным человеком, о чем единодушно пишут мемуаристы.

Путешествие на Восток. 1890-1891 гг.

По сложившейся в русском Императорском Доме традиции, образование Наследника престола завершалось большим заграничным путешествием. Как правило, это были ведущие европейские государства. Однако Император Александр III решил отправить Цесаревича в большое путешествие на Восток, который ранее не посещал ни один русский престолонаследник. За девять месяцев Николай Александрович должен был морским путём посетить Египет, Индию, Цейлон, Сингапур, Яву, Китай, Японию, а далее сухим путем вернуться в Петербург через Сибирь. Государственный секретарь Половцов убеждал Цесаревича вернуться через Соединённые Штаты, но тот заявил, что хочет непременно увидеть Сибирь, а Америку повидает «когда-нибудь потом». Предстоящему путешествию Наследника придавалось большое государственное значение: Россия заявляла о своих интересах в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Передвижение по морю Цесаревич осуществлял главным образом на броненосном фрегате «Память Азова». В начале ноября русская эскадра отправилась к берегам Африки, в Египет. Пока корабли шли по Суэцкому каналу, Цесаревич со своей свитой совершил поездку по Нилу, осматривая памятники Древнего Египта. 13 ноября он совершил восхождение на знаменитую пирамиду Хеопса.

11 декабря 1890 г. «Память Азова» достиг Индии — «коронного» владения Великобритании на Востоке. Цесаревич воспринимал Великобританию как врага и соперника России. Посетив Каунпор, центр восстания сипаев в 1857 г., и выслушав рассказ сопровождавшего его английского офицера о зверствах, творимых индийцами, Цесаревич «не удержался и напомнил англичанам о тех же мерах, какими они сами пользовались после подавления мятежа — расстреливая бунтовщиков у дула орудий». Впечатления от английского колониализма ещё больше утвердили будущего Императора в мысли, что «мы должны быть сильнее англичан в Тихом океане».

В феврале 1891 г. «Память Азова» приблизился к берегам Сиама (Таиланда). Англичане крайне противились появлению там русского Престолонаследника. На Сиам были направлены алчные взоры как Лондона, так и Парижа. Поэтому для короля Чулалонгкорна (Рамы V) посещение его государства Наследным принцем величайшей державы имело важное политическое значение. В связи с этим король 6 (18) февраля 1891 г. направил Цесаревичу личное письмо, приглашая его посетить Сиам. Цесаревич согласился и 8 (20) марта прибыл в порт Бангкока. Между сиамским монархом и Николаем Александровичем возникли чувства глубокой симпатии. Сиам произвёл на Николая Александровича впечатление «самой интересной и своеобразной страны, которую мы до сих пор видели».

15 апреля 1891 г. «Память Азова» вошел в бухту Нагасаки. В письме Императрице Марии Феодоровне, Цесаревич отмечал, что Япония ему «страшно нравится».

Со стороны буддистского духовенства Цесаревичу Николаю был оказан подчёркнуто почтительный приём. При входе Престолонаследника в буддийский храм священники повергались пред ним ниц, а когда он их поднимал, смотрели на него с благоговением и трепетом, торжественно вводя только его одного в святилище.

29 апреля 1891 г. во время следования Цесаревича по узким улочкам города Оцу, один из полицейских Сандзо Цуда подбежал к повозке, и нанёс Николаю Александровичу сзади удар мечом по голове. В последний момент Николай Александрович обернулся, и клинок скользнул по его темени. Японец хотел повторить удар, но был сбит с ног вовремя подоспевшим принцем Георгием..

Наследника повезли обратно в губернаторский дом. Там лейб-медики обработали и зашили рану. Наследнику были нанесены две раны на правой стороне головы: одна, длиной около 9 см, проникла до кости. Врач эскадры удалил с костной ткани тонкий слой площадью приблизительно 7 см. 3 мм.

7 мая 1891 г. Александр III приказал прервать визит Цесаревича в Японию и отправиться обратно домой, через Дальний Восток и Сибирь.

16 мая 1891 г. Николай Александрович въехал во Владивосток через специально построенную по этому случаю Триумфальную арку. Утром 19 мая Цесаревич принял участие в торжественной церемонии закладки уссурийского участка Транссибирской железнодорожной магистрали. Он провёз символическую тачку с землёй для железнодорожной насыпи и совершил пробную поездку по трехкилометровому построенному участку.

Возвращение Цесаревича домой из Владивостока пролегало через Сибирь, которая произвела на него огромное впечатление. Разные культуры, народы, обычаи тесно переплетались с красивейшими городами и великолепной природой. «Что за громадина Амур, — писал он отцу, — мы шли 10 дней вверх по нему и затем вошли в Шилку, которая тоже не из маленьких». Цесаревич писал Великому Князю Александру Михайловичу про Сибирь: «Я в таком восторге от того, что видел, что только устно могу передать впечатления об этой богатой и великолепной стране, до сих пор так мало известной и (к стыду, сказать) почти незнакомой нам, русским!».

5 июля Наследник прибыл в Томск, где за его торжественным въездом наблюдал один тринадцатилетний мальчик. Через много лет он вспоминал: «Наследника в Томск, то есть последний перегон, вёз один содержатель постоялого двора — еврей, который на тройке вороных и примчал Наследника в город. Вызвало тогда немало разговоров, что Наследник решился ехать на еврейских лошадях и еврей сам же управлял этой тройкой. Тогда же рассказывали, что Наследник попробовал приготовленный еврейский пряник и другие кушанья». Этого мальчика звали Янкель Юровский.

В Томске Наследник Цесаревич посетил могилу старца Федора Козьмича, который, согласно преданию, был не кем иным, как тайно покинувшим престол Императором Александром I. Примечательно, что посещение могилы старца было осуществлено Наследником тайно. Оно не нашло своего отражения ни в дневнике Николая II, ни в его письмах родителям, ни в книге князя Э.Э. Ухтомского. Однако сам факт этого посещения — бесспорен. О нём писал такой серьёзный биограф Александра I как Великий Князь Николай Михайлович, которому об этом рассказывал житель Томска И.Г. Чистяков со слов князя Э.Э. Ухтомского, сопровождавшего Цесаревича к часовне. Николай Александрович посетил келью и могилу Феодора Козьмича, повелев над могилой старца вместо часовни построить большую каменную церковь. Этому повелению так и не суждено было быть исполненным.

Вечером 10 июля Цесаревич прибыл в Тобольск, который через 26 лет станет местом его ссылки. В ходе путешествия Наследник находился в постоянном общении с местным населением, посещал дома казаков, купцов, местных чиновников, крестьян. 4 августа 1891 г. Императорский поезд доставил Цесаревича в «милую Гатчину».

 

Обручение с Принцессой Алисой Гессен-Дармштадтской.

Идеал семьи, брака всегда занимал важное место в системе ценностей Императора Николая II. Наследник не чурался знакомства с молодыми хорошенькими девушками. Одно из них, с балериной Матильдой Феликсовной Кшесинской, было раздуто обществом до размеров «страстного романа». Часть представителей русского общества, особенно такие как «профессиональная сплетница» генеральша А.В. Богданович, или известный издатель А.С. Суворин, строили самые фантастические догадки об отношениях Николая Александровича и Кшесинской, будучи уверенными в их интимном характере. А.Н. Боханов убеждён: «Никаких «документальных свидетельств» интимной близости между Последним Царём и танцовщицей не обнаружено. В личных бумагах Николая II нет никаких указаний на достоверность этой версии».

Цесаревич сам называл свои отношения с Кшесинской «платоническими», то есть дружескими. После обручения Наследника Цесаревича Николая Александровича с Принцессой Алисой Гессенской, по утверждениям самой же Кшесинской, Наследник у нее никогда больше не бывал.

Несмотря на всякого рода грязные сплетни, бесспорным остается одно: Император Николай II в своей жизни любил только одну женщину — свою супругу Императрицу Александру Феодоровну. В первые он увидел ее в начале лета 1884 г., когда ей было 12 лет. Её полное имя было Принцесса Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса. Домашние называли её Аликс. Она родилась 7 июня по григорианскому календарю 1872 г. и была четвёртой дочерью Великого герцога Гессенского Людвига IV и его супруги Великой герцогини Алисы, дочери английской королевы Виктории. Аликс росла веселой, жизнерадостной девочкой. Близкие называли ее Sunny («Солнышко»). С юных лет она была талантлива: прекрасно рисовала, музицировала: со знаменитым Брамсом играла в четыре руки. Принцесса рано потеряла мать, которая скончалась от дифтерии зимой 1878 г.

В 1884 г. Аликс приехала на свадьбу старшей сестры Эллы, которая выходила замуж за Великого Князя Сергея Александровича. Во время праздничного застолья Цесаревич сидел рядом с юной Принцессой и в тот день записал в дневнике: «Я сидел с маленькой двенадцатилетней Аликс, которая мне ужасно понравилась». Симпатии были взаимными. В 1916 г. в письме к супругу Императрица Александра Феодоровна признавалась: «Моё детское сердце уже стремилось к Тебе с глубокой любовью».

В январе 1889 г. Принцесса Алиса снова приехала в Россию в гости к своей сестре Элле. Цесаревич нашёл, что Аликс «очень выросла и похорошела». Чувство влюблённости к гессенской Принцессе, зародившееся у Наследника пять лет назад, вспыхнуло с новой силой. Этим чувством Наследник поделился с Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной. Та написала об этом своей сестре в Дармштадт. Великокняжеская чета Сергея Александровича и Елизаветы Феодоровны решили помочь молодым людям обрести друг друга, став посредниками в их переписке.

Императрица Мария Феодоровна ничего не знала об этом «посредничестве», а когда узнала была крайне возмущена поведением «Сержа», так называли в семейном кругу Великого Князя Сергея Александровича. Сама Императрица не считала Гессенскую Принцессу лучшей партией для своего старшего сына. Не потому что ей не нравилась лично Аликс, а потому, что в Государыне жила стойкая датская германофобия. Что касается Александра III, то он поначалу считал увлечение сына несерьёзным, а по политическим соображениям предпочитал женитьбу Наследника на дочери претендента на французский престол графа Парижского Луи Филиппа Альбера Орлеанского. Императрица Мария Феодоровна пыталась завести разговор с сыном по поводу его возможного сватовства к Елене, но встретила с его стороны почтительный, но стойкий отказ.

В конце 1890 г. Цесаревич отправился в далёкое путешествие, но мысли о любимой Аликс не оставляли его. Более того, пришло убеждение, что она должна стать его женой: «Моя мечта, когда-нибудь жениться на Аликс Гессенской. Я давно её люблю, но ещё глубже и сильнее с 1889 г., когда она зимой провела шесть недель в Петербурге!».

Император Александр III, чьё здоровье резко ухудшилось, уступил перед настойчивостью сына и дал своё согласие на его брак с германской Принцессой. В апреле 1894 г. в немецком городе Кобурге Наследник просил руки Принцессы Алисы и получил согласие.

Аликс начала изучать русский язык и постигать азы Православия. «Я знаю, что полюблю Твою религию, — писала она ему в мае 1894 г. — Помоги мне быть хорошей христианкой, помоги мне, любовь моя, научи меня быть похожей на Тебя».

Расставаясь с любимой, записал в дневник: «Дай Бог, чтобы мы снова встретились в счастье и добром здравии! Но не скоро это будет! Месяца через два!». Цесаревич ошибся ровно на месяц: 10 октября 1894 г. Аликс прибудет в Россию, в Ливадию, где умирал Император Всероссийский Александр III.

* Хлыщить — свободно, бездумно проводить время. – Примеч. авт.

статьи

25 августа | 2021 Автор: Admin

Духовный смысл подвига святых Царственных Мучеников

Автор: П.В.Мультатули

Понимание сути подвига Царской Семьи приводит к пониманию того, что произошло с Россией в ХХ веке. Нельзя не согласиться с американским историком Р. Пайпсом: «Цареубийство стало первым шагом человечества на пути сознательного геноцида. Тот же ход мыслей, который заставил большевиков вынести смертный приговор Царской Семье, привел вскоре и в самой России, и за ее пределами к слепому уничтожению миллионов человеческих существ, вся вина которых заключалась в том, что они оказались помехой при реализации тех или иных грандиозных замыслов переустройства мира». Сокрытие правды о Царской Семье и в особенности об обстоятельствах ее убийства до сих пор является одной из главных целей влиятельных мировых сил в отношении России.

Убийство Императора Николая II и его семьи было не просто большевистской расправой по политическим соображениям и тем более не сговором кучки исполнителей из так называемого Уралоблсовета. Убийство в Ипатьевском доме явилось результатом осуществления планов глобалистского сообщества по установлению в мире нового безбожного мирового порядка*. Уничтожение русского Царя, его Рода и Державы должно было, по замыслам организаторов убийства, привести к глобальному изменению мира, в котором не было места Христу и Его Церкви. Император Николай II, и в силу своих личных свойств, и в силу того, что он был Православным Царем, был главным врагом мировой революции. Поэтому убийство Царской Семьи носило не характер политического или уголовного акта, а имело сакральные и духовные причины. Убийство Царской Семьи является изуверским злодеянием. Известный литературный критик и поэт Г. В. Адамович назвал «день 17 июля 1918 года» «одним из самых темных, самых бесчеловечных», выражая надежду, что настанет то время, когда в России открыто признают грех цареубийства, и «если этого дня никогда не будет, лучше бы не быть русским».

Сегодня иногда приходится слышать нелепые и малодушные высказывания, что в Екатеринбурге убили не Царя, а «гражданина Романова». Но как отмечал Святитель Иоанн Шанхайский: «Под сводом екатеринбургского подвала был убит Повелитель Руси, лишенный людским коварством Царского венца, но не лишенный Божией Правдой священного Миропомазания». А. Н. Боханов, в свою очередь, утверждает: Николай II «оставался национальным символом, знаком русской государственной традиции, живым образом Великой Православной Империи. Поэтому и уничтожали в Екатеринбурге не «бывшего полковника Романова», не «бывшего Императора», а именно Царя, последнего не только в отечественной, но и в мировой истории».

Пьер Жильяр точно выразил это мировое значение Царской жертвы: «Государь и Государыня верили, что умирают мучениками за свою Родину, — они умерли мучениками за все человечество». В связи с этим последствия убийства русского Царя тяжким возмездием легли на весь мир. Святитель Иоанн (Максимович) свидетельствовал: «Убийство Императора Николая II и его семьи является исключительным как по виновности в нем русского народа и других народов, так и по его последствиям». Простой анализ позволяет сделать однозначный вывод: злодеяния большевизма, нацизма, маоизма, красных кхмеров, уничтожение Дрездена, атомная бомбардировка Хиросимы стали возможны только после убийства Божьего Помазанника, то есть Удерживающего.

Для духовных наследников богоборческой античеловеческой системы большевизма нет ничего опаснее, чем покаяние русского народа перед своим умученным Царем и его Семьей. «Покаяние» означает «изменение»: изменение состояния души, образа мысли, отношения к жизни. Святая Императрица Александра Феодоровна писала из Тобольска: «Надо перенести, очиститься, переродиться». Это предстоит пройти всем, кто не хочет вновь вернуться в большевистское прошлое, где поклонялись не Богу и даже не человеку, а злейшему врагу их. В этой системе человек был всего лишь разменной монетой, «винтиком», который был нужен до тех пор, пока он выполнял свою функцию. Покаяние перед Царской Семьей означает возвращение к ее духовным ценностям, которые были квинтэссенцией духовных ценностей Православной России.

  Государь Николай II является бессмертным примером христианского политика, человека и семьянина, примером бескорыстной, жертвенной любви к России, ее народу, ее истории. Сколько сил, сколько стараний приложили его враги, чтобы оклеветать имя Государево, предать его забвению, опорочить, очернить. Убили Царскую Семью, снесли Ипатьевский дом, 70 лет лгали, клеветали, порочили… И что же? Имена убийц и клеветников давно забыты, а Царь и его Семья прославлены и получили венец от Господа, на месте Ипатьевского дома вырос величественный храм, куда стекаются люди со всего мира, чтобы поклониться Святым Царственным Мученикам. Убийцы и клеветники называли Государя «слабым», «безвольным» и «кровавым», а в ответ весь мир услышал: «Не зло победит зло, а только Любовь».

Царская Семья самим своим существованием, своим примером вызывала и вызывает у людей мелочных, себялюбивых, своекорыстных, бесчестных, тщеславных, жестоковыйных чувства необъяснимой ненависти. Эта ненависть древняя и всеохватывающая, и не Государь является ее главным объектом. Ведь его жизнь и кончина есть следствие верности Христу и подражание Его Вселенскому Подвигу. Государь наш любил Христа Спасителя больше своей земной жизни. Именно за это так ненавидели его враги, именно поэтому его так ненавидят сегодня духовные наследники эти врагов. Как верно сказал Святейший Патриарх Кирилл во время посещения им Ганиной ямы: «Разве сегодня мы не сталкиваемся с обманом, ложью, лицемерием, коварством? Разве сегодня нет людей, которые бы хотели, чтобы никогда не было никакой памяти ни о Царственных страстотерпцах, ни о гонениях, ни о страданиях нашего народа?».

Эти слова Патриарха полностью относятся и к истории с «екатеринбургскими останками». Дело даже не в том, принадлежат ли они святой Царской Семье или являются подлогом, а в том, что деятельность бывшей Правительственной комиссии и следствия была отмечена игнорированием мнения целого научного сообщества, генетиков, криминалистов, медиков, историков, задававших прямые вопросы, указывавших на прямые противоречия и получавших в ответ только демагогию, грубость и ложь.

8 (21) июля 1918 года, через четыре дня после убийства Царской Семьи, Патриарх Московский и Всея России Тихон (Белавин) после Божественной литургии в Казанском соборе сказал, обращаясь к пастве: «Мы, к скорби и стыду нашему, дожили до такого времени, когда явное нарушение заповедей Божиих уже не только не признается грехом, но оправдывается как нечто законное. На днях совершилось ужасное дело: расстрелян бывший Государь Николай Александрович... и высшее наше правительство, Исполнительный Комитет, одобрил это и признал законным. Но наша христианская совесть, руководясь словом Божиим, не может согласиться с этим. Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его... Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы все это претерпеть в уповании, что и к нам будут отнесены Слова Спасителя нашего: ”Блаженны слышащие Слово Божие и хранящие его”».

Царская Семья была Державным воплощением Русского духа. Она символизировала собой верность Христу-Спасителю, и эту верность ставили выше жизни. Именно за эту верность Христу ненавидели Императора Николая II антихристы всех мастей, именно за эту верность вели они с ним смертельный бой, именно за эту верность они замучили его и всех его близких. В этом смертельном противостоянии Царя и антихристов русское общество не было на стороне Царя. Оболваненное и жестоковыйное, оно, как и иудейский народ 2000 лет тому назад, возопило к новоявленным пилатам: «Распни Его!»

Император Николай II и его семья были убиты изуверами, которые были уверены, что, убивая Царскую Семью, они навсегда убивают Святую Русь. После убийства преступники более полувека делали все, чтобы скрыть суть своего преступления, оклеветать Царскую Семью.

Но время в очередной раз показало все безумие и обреченность той силы, которая водила преступной рукой в ночь с 16 на 17 июля. С каждым годом большевистской деспотии, с каждым годом лжи и клеветы росло число жалеющих, любящих, а затем и почитающих убиенную Царскую Семью. И наоборот, чем больше славила власть преступные имена цареубийц, тем больше они предавались историей забвению. Медленно, но верно исчезают их кровавые имена с карты России, с улиц ее городов и весей. Нет, не памятник изуверам являет собой Ганина Яма, но памятник Святым Царственным Мученикам, памятник всем Верным, положившим свои души за Христа-Спасителя. Пусть же имена Святой Царской Семьи сияют нашей многострадальной России путеводными звездами Добра и Любви во тьме нынешнего апостасийного века! Пусть белый православный крест над мрачной Ганиной Ямой наполняет душу и сердце одним всепобеждающим чувством: «Сим победиши!»

* То, что происходит сегодня в мире, когда зло уже не считает нужным маскироваться и предстает в своем подлинном обличии, вся современная антисистема, почти полностью сложившаяся на Западе, ее непримиримая война с Богом, верой, Церковью, культурой, семьей, языком, пропаганда самых гнусных видов блуда, открытое конструирование единого мирового центра управления, казалось бы, уже не должно никого удивлять. Между тем, когда речь заходит о сакральных причинах убийства Царской Семьи, сразу начинается демагогия о «конспирологическом» характере таких утверждений, их «антинаучности», о мифическом «царебожии» и т. п. Воистину: «Если Моисея и пророков не слушают, то если и мертвые воскреснут, не поверят» (см. Лк. 16, 29–31). – Прим. авт.

статьи

05 августа | 2021 Автор: Admin

Сараевский кризис и усилия Императора Николая II по сохранению мира

Автор: П. В. Мультатули

Известие об убийстве наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда застало Императора Николая II в Финских шхерах, где он отдыхал с семьёй на борту яхты «Штандарт». Царь отнёсся к нему со всей серьёзностью и приказал немедленно возвращаться в Кронштадт. Незамедлительно прервал свой отпуск и министр иностранных дел С. Д. Сазонов. 16 (29) июня 1914 г. Императору Николаю II было доложено содержание расшифрованной телеграммы от военного агента в Вене, полковника, барона А. Г. Винекена, которая поступила в Петербург накануне 15 (28) июня. В ней говорилось: «Сегодня утром в Сараево убиты выстрелами из револьвера наследник престола и его супруга. Убийца – серб». Так в Россию пришло известие об убийстве в главном городе Боснии Сараево наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Франца Фердинанда.

В действительности убийство эрцгерцога было совершено молодым боснийским террористом Гаврилой Принципом, который, строго говоря, сербом в тогдашнем понимании этого слова не был. Сербами считались лишь подданные сербского короля, а Принцип был подданным Австро-Венгрии. Исторический анализ обстоятельств, предшествующих этому преступлению, и его самого приводит к выводу, что убийство эрцгерцога было не случайностью, а тщательно продуманным заключительным этапом по развязыванию агрессии в отношении Сербии и России. Всё больше фактов заставляют с высокой долей вероятности предполагать, что ответственность за это убийство лежит прежде всего на Вене и Берлине.

Сараевское преступление нельзя рассматривать в отрыве от агрессивных планов Австро-Венгрии в отношении Сербии, которые влиятельная венская партия войны окончательно утвердила в 1908 г. Уничтожение Сербии как самостоятельного государства было нужно Вене для своего утверждения на Балканах. Разгром главного союзника России на Балканах должен был означать окончательное её вытеснение из этого региона. В январе 1909 г. во время Боснийского кризиса начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал пехоты Франц Конрад фон Гётцендорф и министр иностранных дел граф Эренталь активно обсуждали предстоящее нападение на Сербию. На совещании 21 декабря (4 января) было признано необходимым решить конфликт с Сербией «силой оружия». Эренталь выдвинул план раздела Сербии между Австрией, Болгарией и Румынией. Тем не менее Вена не была готова одна начинать войну против Сербии из-за опасения русского вмешательства. Ключ от мирного решения конфликта лежал в Берлине, а не в Вене. Император Вильгельм II всемерно поощрял агрессивные действия своего союзника. В январе – марте 1909 г. шла активная переписка между Мольтке и Конрадом о взаимодействии в случае начала войны Австрии с Сербией или Россией. Мольтке обещал австрийскому командованию военную помощь и в случае прямого нападения России на Австрию, и даже в том случае, если Россия вмешается в австро-сербский конфликт.

В начале 1914 г. начальник Генштаба Конрад фон Гётцендорф на военном совете предложил императору начать «превентивную» войну против Сербии, заявляя, что тем самым удастся избежать большой европейской войны и вытеснить Россию с Балкан. В этом Конрад имел полную поддержку германского императора, который 8 июня 1914 г., за 20 дней до Сараевского убийства, успокаивал Вену: «Скоро начнётся третья Балканская война, в которой мы примем участие. Она объясняется огромными военными приготовлениями русских и французов». Примечательно, что 27 лет спустя подобной же ложью будет оправдывать нападение на СССР геббельсовская пропаганда.

Конрад фон Гётцендорф, Потиорек, эрцгерцог Фридрих, граф Эренталь (скончался в 1912 г.) принадлежали к влиятельной «военной партии» при венском Дворе, ставившей своей целью военный разгром Сербии и включение ее в состав империи. Конрад подчеркивал: «Даже небольшая, но самостоятельная Сербия — опасна». В 1913 г. планы Конрада в отношении Белграда стали ещё более радикальными: «Войну с Сербией следует считать основой нашей политики и вести ее надо до конца, т. е. до уничтожения Сербии как государства».

«Военная партия» являлась тайным врагом наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда, так как тот был убежденным противником войны на Балканах. Особенно Франц Фердинанд опасался войны с Россией. Ещё в 1907 г. он лично инструктировал назначенного послом в Петербурге графа Леопольда фон Берхтольда: «Скажите в России каждому, с кем будете иметь возможность поговорить, что я – друг России и её Государя. Никогда австрийский солдат не стоял против русского солдата с оружием в руках... Мы должны быть добрыми соседями. Я одобряю старый союз трёх императоров». В частном письме эрцгерцог признавался: «Полное согласие с Россией в союзе трёх императоров — есть основание мира и монархического принципа. В этом — мой идеал, которым я одушевлен и за который я буду бороться всею своею мощью».

Эрцгерцог Франц Фердинанд представлял для военной партии прямую угрозу. Русский военный агент Марченко считал его человеком с «сильным характером, умеющим достигать того, чего он хочет»[1]. Можно было не сомневаться, что, как только он станет императором, все представители «военной партии» лишатся своих должностей. Эрцгерцог, в отличие от многих представителей австро-венгерской верхушки, не принадлежал к числу безоговорочных сторонников Германии.

Накануне очередной встречи с кайзером в Конопиште летом 1914 г. Франц Фердинанд публично заявил, что Вильгельм II проводит великодержавную политику, игнорируя интересы Австро-Венгрии. «Немцы заботятся только о себе», — сказал в раздражении эрцгерцог, и эта колкая фраза облетела всю Европу. Кайзер не простил австрийскому престолонаследнику дерзости даже после его кончины. Примечательно, что вслед за кайзером Франц Фердинанд вызывал нескрываемую ненависть у Адольфа Гитлера, который называл его в «Майн Кампф» «внутренним врагом» и «самым видным другом славянства». По всей видимости, взаимная неприязнь проявилась в полной мере во время встречи кайзера Вильгельма II с эрцгерцогом Францем Фердинандом в его чешской охотничьей резиденции Конопиште, имевшей место 4 (17) октября 1913 г. О содержании переговоров до сих пор точно не известно, но, по мнению ряда влиятельных современников и поздних исследователей, речь на них шла о нападении на Сербию и возможной войне с Россией. Вильгельм II заявил эрцгерцогу, что «опасность исходит от возможного союза всех славянских элементов на Балканах», а это заставляет Германию и Австрию «поддерживать тесные связи с неславянскими балканскими государствами». Сербия, по мнению кайзера, должна подчиниться общегерманской силе. Австро-венгерский престолонаследник не поддержал агрессивные планы Вильгельма II, что, вполне вероятно, предопределило Сараевское убийство.

Однако, как известно, в Сараевском убийстве Вена и Берлин обвинили Сербию, что и стало поводом для развязывания мировой войны. Но насколько Белграду было выгодно убийство Франца Фердинанда? Конечно, если исходить из предположения, что Сербия якобы претендовала на ведущую роль среди южных славян, а эрцгерцог Франц Фердинанд собирался их активно использовать для укрепления империи, то можно предположить, что его устранение было выгодно Белграду. Однако такие умозаключения на деле беспочвенные. Правящие круги Сербии, даже если среди них и имелись «великодержавные» настроения, не могли не понимать, что последствием убийства австрийского престолонаследника будет полный триумф в Вене «военной парии» и, как следствие этого, неминуемая и заранее обреченная на поражение война с Австро-Венгрией. Причём заступничество России в такой ситуации было совсем для Сербии не гарантировано. Поэтому для Белграда было жизненно важным не только не участвовать в покушении на эрцгерцога, но и любой ценой его не допустить. Собственно, именно так и вело себя сербское правительство. Когда до него дошли слухи о предстоящем покушении, оно поручило своему посланнику в Вене Й. Йовановичу предупредить австро-венгерского министра финансов графа Билинского о грозящей эрцгерцогу опасности. 21 июня 1914 г. (по н. ст.), то есть за неделю до убийства, такая встреча имела место. Сербский посланник заявил, что «...для Наследника имеется риск пострадать от воспаленного общественного мнения в Боснии и Сербии. Возможно, с ним случится некий несчастный случай. Его путешествие может привести к инцидентам и демонстрациям, которые Сербия будет осуждать, но это будет иметь фатальные последствия для австро-сербских отношений». Билинский это предупреждение проигнорировал, отделавшись общими фразами, что «он надеется, что этого не случится». Считается полностью доказанным участие в убийстве влиятельной сербской тайной организации «Единение или смерть». Она была создана 9 мая 1911 г. в Белграде десятью старшими офицерами Сербской армии. Фактическим лидером организации стал начальник Осведомительного отдела Генерального штаба полковник Драгутин Димитриевич, носивший псевдоним «Апис» («Священный бык»). На совести этого офицера, как и большинства основателей «Чёрной руки», было злодейское убийство в 1903 г. короля Сербии Александра Обреновича и его супруги королевы Драги, так как те придерживались проавстрийской ориентации. После чего на сербский престол был возведён король-русофил Петр I Карагеоргиевич.

Считается, что «Чёрная рука» была связана с боснийской террористической организацией национально-демократического толка «Млада Босна» («Молодая Босния»), к которой принадлежал и Г. Принцип. С нею, в свою очередь, поддерживали контакты Л. Троцкий и К. Радек. Однако связь «Черной руки» с «Младо Босна» представляется весьма сомнительной. «Черная рука» была правой монархическо-православной организацией, в основе которой лежала идея «Великой Сербии». «Младо Босна», наоборот, имела национально-демократическую идеологию, близкую к анархо-коммунистам. Она основывалась на внеэтническом и внеконфессиональном югославянстве (Принцип называл себя на допросе не сербом, а югославом), основой которого должна была быть левая идеология. Никакого отношения ни к сербскому национализму, ни к Сербии как государству эта «колония» не имела. Более того, Принцип вспоминал в тюрьме, что сербские националисты часто его критиковали и даже угрожали ему расправой. Участники Сараевского преступления не только не были православными, но и воинствующими атеистами. Принцип в тюрьме незадолго до смерти утверждал, что твердо помнит, что не верил в Бога, даже когда был ребенком. Когда судья спросил его, верит ли он в Бога, Гаврило только улыбнулся; когда судья спросил его, не потому ли он убил Франца Фердинанда, что эрцгерцог верил в Бога, Принцип сказал, что этот вопрос для него полностью безразличен.

«Младо Босна» состояла из подданных Австро-Венгрии и действовала на ее территории. А это значит, что она не могла не находиться под пристальным вниманием австрийских спецслужб. Если к убийству Франца Фердинанда были причастны австро-венгерские и германские правящие круги, они могли легко использовать через свою агентуру боевиков «Младо Босны», которые, разумеется, не подозревали об истинных организаторах преступления. Тем не менее «сербская» версия стала основной и единственной на процессе над убийцами эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги. Она основывалась на «доказательствах», добытых австрийским обвинением, которые представлены так и не были. Несмотря на то, что у австро-венгерских властей были неограниченные возможности давления на подсудимых, которыми они в полной мере пользовались, ими не было добыто ни одного доказательства, свидетельствующего о причастности к убийству сербского и тем более русского правительств. Об этом недвусмысленно свидетельствовал специальный представитель МИД Австро-Венгрии, посланный расследовать Сараевское преступление, Ф. фон Визнер, сообщивший в своей телеграмме в Вену от 10 июля 1914 г.: «Даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении либо участвовало в его осуществлении, в подготовке и предоставлении оружия, невозможно».

Древняя максима «ищи кому выгодно» однозначно указывает на венских и берлинских врагов эрцгерцога Франца Фердинанда как на главные стороны, заинтересованные в его физическом устранении. Историк В. Н. Воронин полагает: «Наиболее вероятно, что убийство в Сараево было прямо подготовлено австрийской военной партией, которую возглавлял генерал Конрад фон Гётцендорф. Целью этой провокации было обвинение Белграда в терроризме и последующее территориальное расчленение Сербии». Сын убитого летом 1914 г. эрцгерцога, герцог Макс Гогенберг не сомневался, что к убийству его отца причастен Берлин.

Враги убитого эрцгерцога Франца Фердинанда торжествовали. Одному из них, маркизу А. Ф. фон Монтенуово, приписывают следующее признание: «Нам давно нужен был предлог, чтобы поставить Сербию на место — в углу, на коленях, и Франц Фердинанд дал нам его. Теперь его задача в этом мире окончена». Даже если маркиз их не произносил, они очень точно отражают реакцию на гибель эрцгерцога со стороны большей части венского Двора.

Между тем теракт в Боснии был осужден всеми державами. Монархические Дома Европы погрузились в глубокий траур. На похороны в Вену собрались ехать представители всех европейских монархов. Император Николай II поручил ехать в Вену Великому князю Николаю Николаевичу. От имени Государя в Вену был послан роскошный погребальный венок из белых лилий, роз и пальм. Кайзер Вильгельм прервал своё участие в гонках яхт по Кильскому каналу, но, как выяснилось, лишь для того, чтобы проконтролировать развязывание большой войны. Эта цель, разумеется, тщательно скрывалась от мирового сообщества. Более того, Вильгельм II отказался участвовать в похоронах убитого эрцгерцога. Берлинская пресса муссировала слухи, что причиной этого является недовольство кайзером «воинственными заявлениями» графа Бертхольда и австро-венгерских генералов.

Внезапно из Хофбурга пришло извещение, что похороны Франца Фердинанда пройдут частным образом в дворцовой церкви замка Арштеттена, жилой резиденции эрцгерцога, в отсутствии представителей царствующих династий и иностранных послов, якобы из-за «угрозы повторения теракта». Вторым официальным объяснением такого странного решения стало «плохое самочувствие» императора Франца Иосифа. На самом деле к тому времени австрийский император вполне излечился от бронхита, мучившего его весной. Дело было, конечно, не в его болезни, а в нежелании официальной Вены превращать похороны в обыкновенную траурную церемонию, где все собравшиеся представители иностранных держав, в том числе и Сербии, являлись как бы соболезнующей стороной. Между тем в Вене готовили Сербии роль главной виновницы совершенного злодеяния.

19 июня (2 июля) 1914 г. император Франц Иосиф писал кайзеру Вильгельму: «Покушение на моего бедного племянника есть прямое следствие продолжающейся агитации русских и сербских панславистов, единственной целью которых является ослабление Тройственного союза и разрушение моей Империи. Нет сомнений, что кровавое убийство в Сараево является не действием одиночки, но хорошо организованным заговором, нити которого ведут в Белград. И если, по всей видимости, невозможно доказать причастность к нему сербского правительства, то можно не сомневаться, что его политика по объединению всех южных славян под сербским флагом способствует преступлениям такого рода. Сербия должна быть устранена как политический фактор на Балканах».

Позиция Вены нашла в Берлине полную поддержку, и не вызывает сомнений, что она была согласована с ним заранее. Уже в день убийства эрцгерцога в официальном сообщении германского МИДа утверждалось: «28 июня с. г. Наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга герцогиня фон Гогенберг были убиты из револьвера членом сербской шайки заговорщиков. Расследование преступления, произведённое австро-венгерскими властями, доказало, что заговор на жизнь эрцгерцога Франца Фердинанда был подготовлен и разработан в Белграде при участии сербских официальных лиц; при осуществлении его пущено было в ход оружие из государственного сербского склада». 17 (30) июня император Вильгельм II на докладе своего посла в Вене графа Г. фон Чиршки написал: «С сербами нужно покончить возможно скорее. Теперь или никогда».

Кайзер заверил Франца-Иосифа в своей готовности поддержать усилия австро-венгерского правительства «помешать созданию новой балканской лиги под патронажем России, острие которого направлено против Австро-Венгрии». Берлин с самых первых дней конфликта был заинтересован в скорейшем развязывании войны против Сербии. 2 (15) июля статс-секретарь иностранных дел Германии Г. фон Ягов телеграфировал германскому послу в Лондоне князю К.М. фон Лихновскому: «Дело идет сейчас о высокополитическом вопросе, может быть, о последней возможности нанести великосербскому движению смертельный удар при сравнительно благоприятных условиях. Если Австрия упустит этот случай, она потеряет всякий престиж и станет в нашей группе еще более слабым фактором».

22 июня (5 июля) в Потсдаме Вильгельм II заявил австро-венгерскому послу графу С. Сечени: «Не нужно долго ждать с началом боевых действий. Позиция России будет, конечно, враждебной, но мы к этой возможности долго готовились, и Австрия может быть уверена, что, если даже начнётся война между Австрией и Россией, Германия останется верной своей союзнице. Россия к тому же не готова к войне». То есть германский император прямым текстом призывал австрийцев напасть на Сербию, обещая всемерную поддержку. 24 июня (7 июля) на заседании австрийского совета министров граф Бертхольд заявил, что «пора поставить сербов в положение, когда они не смогут больше вредить. Императорское правительство Германии обещало, безусловно, помочь Австрии в войне против сербов. Поединок с Сербией может привести к войне с Россией», но «будет лучше, если война начнётся теперь же, потому что Россия со дня на день становится все более влиятельной на Балканах».

Император Франц-Иосиф приказал составить для Сербии жёсткий ультиматум, в котором велел выдвинуть конкретные требования. Вильгельм II рекомендовал союзнику, чтобы эти требования были «очень ясные и очень категорические»[2].

Таким образом, Германия не только не хотела останавливать своего союзника Австро-Венгрию, но наоборот, всячески подталкивала его к войне.

Однако, решившись расправиться с Сербией, правящие круги Германии и Австро-Венгрии предприняли всё возможное, чтобы скрыть свои агрессивные приготовления. Дипломатическому корпусу в Вене и Берлине были даны такие успокаивающие заверения, что многие из них отправились в отпуск. Не был исключением и русский посол в Вене Н. И. Шебеко, которого Бертхольд заверил, что Сербии будут предъявлены «совершенно приемлемые требования», «не имеющие ничего унизительного для ее национального самосознания», после чего посол счёл возможным выехать в Россию. Подобные же заверения были сделаны австрийцами французскому и английскому послам.

Между тем сербское правительство, обеспокоенное грозным затишьем, 7 (20 июля) обратилось к австро-венгерскому правительству с официальным заявлением, в котором выразило готовность «принять всякую просьбу Австро-Венгрии в связи с сараевским преступлением». Это заявление было оставлено официальной Веной без ответа. Поздно вечером 10 (23) июля посланник Австро-Венгрии в Белграде барон В. Гизль фон Гизлингер вручил сербскому правительству вербальную ноту, содержащую ультиматум. Когда в Белграде ознакомились с текстом этого ультиматума, то были поражены его крайним цинизмом и жёсткостью. Австрийцы требовали от Сербии следующего: 1) торжественно публично осудить всякую агитацию и пропаганду против Австрии, изложив это осуждение в специальном печатном органе и приказе короля для армии, 2) закрыть все антиавстрийские издания, 3) исключить из школьной программы все антиавстрийские высказывания, 4) уволить всех офицеров и должностных лиц, замеченных в антиавстрийской пропаганде, причем списки этих лиц должны были быть составлены австро-венгерскими офицерами, 5) допустить на сербскую территорию силовые структуры Австро-Венгрии для подавления движений, «направленных против территориальной целостности Австро-Венгрии», 6) допустить австро-венгерские следственные органы для расследования сараевского убийства. Вербальная нота заканчивалась грозной фразой: «австро-венгерское правительство ожидает от королевского правительства до шести часов вечера в субботу 12/25 текущего месяца», то есть на выполнение всех поставленных австрийцами условий Сербии отводилось 48 часов.

Текст ультиматума фактически предполагал капитуляцию Сербии. Более того, Австро-Венгрия известила остальные державы о своем ультиматуме только 11 (24) июля, то есть к самому окончанию срока ультиматума. Таким образом, австро-венгерское правительство сделало все, чтобы мирное посредничество других европейских держав стало невозможным. Предъявляя ультиматум, в Вене и в Берлине рассчитывали, что Сербия сдастся без боя, что резко бы улучшило позиции германского блока перед началом большой войны. За спиной австро-венгерского ультиматума, безусловно, стояла Германия. В Берлине получили его экземпляр текста ещё 9/22 июля, и германское правительство прекрасно было о нём осведомлено. 10/23 июля Вильгельм II на полях телеграммы фон Ягова оставил помету в своём стиле, в которой совершенно недвусмысленно определил Сербию как «банду грабителей, которых нужно прибрать к рукам за их преступления».

Рано утром 11 (24) июля 1914 г. С.Д. Сазонов сообщил Государю по телефону об австрийском ультиматуме Сербии. В тот же день сербский наследный принц Александр направил Государю телеграмму, полную трагической неизбежности катастрофы и мольбы о помощи: «Мы не можем защищаться. Поэтому молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее. Ваше Величество дало нам столько доказательств Своего драгоценного благоволения, что мы твёрдо верим, что этот призыв найдёт отклик в Его славянском благородном сердце. Я являюсь выразителем чувств сербского народа, который в эти трудные времена молит Ваше Величество принять участие в судьбах Сербии».

В той же телеграмме принц Александр подчеркнул, что он убеждён в скором нападении Австро-Венгрии на его страну, но при этом выразил готовность пойти на самые большие уступки австрийским требованиям. Вечером 11/24 июля королевич явился в русскую миссию в Белграде и выразил своё отчаяние по поводу австрийского ультиматума. Он сказал первому секретарю миссии В.Н. Штрандтману, что «возлагает все надежды на Государя Императора и Россию, только могучее слово коей может спасти Сербию».

Император Николай II, получив сербскую депешу, находился в затруднительном положении, ведь «Россию не связывало с Сербией ни одно формальное соглашение – ни политическое, ни военное. Но в силу своего исторического призвания, в силу сознаваемых ее исторических задач она не могла не прийти на помощь, не оказать свое благотворное содействие братской стране в столь трудное для нее время».

Ещё до получения телеграммы от королевича Сазонов принял посла Австро-Венгрии в Петрограде графа Ф. Сапари и в жесткой форме заявил ему: в России прекрасно понимают, что в Вене решили «начать войну против сербов» и тем самым «создали весьма серьёзную ситуацию». Сапари понял, что под «серьёзной ситуацией» Сазонов имел в виду оказание военной помощи Сербии. В тот же вечер австрийский посол отправил графу Берхтольду такую тревожную телеграмму, что в Вене поняли: военное столкновение с Россией вполне возможно. Через несколько часов официальная точка зрения Петербурга была доведена до германской стороны.

14 (27) июля граф Бертхольд сообщил императору Францу Иосифу, что сербские войска напали на австрийскую погранзаставу в районе Темеш-Кубина. Это была откровенная ложь, которая вскоре была опровергнута тем же Берхтольдом. В Австро-Венгрии началась мобилизация, её войска стягивались к сербской границе.

12 (25) июля Император Николай II провел в Красном Селе совещание Совета министров, посвященное австро-венгерскому ультиматуму Белграду. Николай II заявил, что он готов поддержать Сербию, хотя бы для этого пришлось объявить мобилизацию и начать военные действия, но не ранее перехода австрийскими войсками сербской границы. В тот же день Сазонов подал Николаю II докладную записку, в которой утверждал, что за ультиматумом Вены стоит Берлин и что он преследует одну цель: «совершенно уничтожить Сербию и нарушить политическое равновесие на Балканах».

12 (25) июля Сербия ответила на австро-венгерский ультиматум в самых примирительных тонах, приняв обязательство закрыть все антиавстрийские газеты и запретить все организации, направленные против Австро-Венгрии, провести самое тщательное расследование участия своих подданных в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда.

Узнав о содержании сербской ноты, английский министр иностранных дел сэр Э. Грей сказал германскому послу в Лондоне князю Лихновскому, что «сербский ответ пошёл навстречу австрийскому демаршу дальше, чем можно было ожидать». Это, по словам Грея, стало результатом того примирительного воздействия, который Петербург оказал на Белград. Для Вены и особенно Берлина крайне примирительный, уступчивый, но всё же отказ Белграда от принятия условий ультиматума стал не лучшим развитием событий. С одной стороны, ответ сербского правительства ставил германский блок в затруднительное положение: нападение на Сербию в таких условиях выглядело бы явным немотивированным нападением. С другой стороны, Вильгельм II и его австрийский союзник явно рассчитывали на то, что Сербия просто капитулирует перед лицом войны. Теперь надо было как можно быстрее ее разгромить. Вена демонстративно отозвала своего посланника барона Гизля из Белграда. Вильгельм II горячо приветствовал австрийскую решимость: «Так как вся эта так называемая великая сербская держава является бессильной и так как все славянские народы подобны ей, следует твердо идти к намеченной цели».

13 (26) июля в Австро-Венгрии началась мобилизация против Сербии. В тот же день по всей территории Европейской России, кроме Кавказа, было введено «Положение о подготовительном к войне периоде».

Но Государь не оставлял ещё надежды спасти мир путём переговоров с императором Вильгельмом. Царь понимал, что в данной обстановке кайзер фактически один руководит действиями как Германии, так и Австро-Венгрии. С другой стороны, Вильгельм II был связан с Николаем II давними и, как утверждал кайзер, дружественными отношениями. Телеграммы Николая II, посланные Вильгельму, наполнены искренностью, сознанием ответственности перед своей страной, поиском компромисса и призывом к миру. Телеграммы кайзера, наоборот, полны жажды расправы, безапелляционных суждений и холодного вероломства, прикрытого возвышенной патетикой. Германский император изо всех сил толкал Австро-Венгрию к войне, а внешне примирительный тон его телеграмм предназначался для того, чтобы успокоить Петербург и отсрочить оборонительные мероприятия русского военного командования. При этом в самой Германии 13 (26) июля начали возвращать войска из лагерей, была введена охрана железных дорог, организована закупка зерна в районах сосредоточения армии, то есть рейх начал непосредственные подготовительные мероприятия к войне.

14 (27) июля Государь направил принцу Александру ответную телеграмму, в которой выразил свою полную поддержку Сербии: «Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все Наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же вопреки Нашим самым искренним желаниям Мы в этом не успели, Ваше Высочество, можете быть уверены в том, что Россия не останется равнодушной к участи Сербии. НИКОЛАЙ».

Получив эту телеграмму от 1-го секретаря миссии в Белграде В.Н. Штрадтмана, глава сербского правительства Никола Пашич перекрестился и воскликнул: «Господи, Великий, Милостивый Русский Царь! Какое утешение!»

В тот же день 14 (27) июля, когда Государь дал принцу Александру гарантии своей помощи, он послал С.Д. Сазонову письмо следующего содержания: «Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю и вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией. Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых последствий. Попробуйте сделать этот шаг сегодня — для доклада для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла».

Однако Берлин был озабочен совсем иными проблемами, главной из которых было, как сделать так, чтобы виновной в неизбежной войне мир бы признал Россию. Рейхсканцлер Т. Бетман-Гольвег в послании президенту Прусского ландтага выразился по этому поводу предельно ясно: «Если разразится европейская война, то единственной виновной в ней будет Россия».

15 (28) июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. В Петербурге стало также известно, что на русской границе развернуто 8 австро-венгерских корпусов. Военные настойчиво просили Государя объявить всеобщую мобилизацию. Такое согласие первоначально было им дано. В телеграмме Великому князю Николаю Николаевичу 15 (28) июля начальник Генерального штаба генерал Н.Н. Янушкевич секретно сообщал: «Сообщается для сведения: семнадцатого/тридцатого июля будет объявлено первым днем нашей обшей мобилизации. Объявление последует установленною телеграммою». Однако 16 (29) июля Государь подписал указ только о мобилизации четырёх военных округов: Одесского, Киевского, Московского, Казанского, то есть округов, приграничных с Австро-Венгрией, а также Балтийского и Черноморского флотов. Разъяренный Вильгельм II написал на полях донесения: «И это мера защиты от Австрии, которая не собирается нападать на него!».

В тот же день кайзер направил Царю телеграмму, в которой утверждал, что Австрия не стремится к каким-либо территориальным завоеваниям за счёт Сербии: «Поэтому я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в саму ужасную войну, какую ей приходилось видеть». Продолжая обманывать Царя, чтобы выиграть время, Вильгельм II обещал воздействовать на Вену, с целью «достижения удовлетворительного соглашения с Вами», но при этом требовал от России отказаться от «любых военных приготовлений».

В Вене также реагировали на мобилизацию русских войск на своих границах весьма болезненно. В беседе с Сазоновым граф Сапари пытался убедить министра, что «мобилизация австрийских южных корпусов не угрожает России». В свою очередь, Сазонов заявил: «Я могу самым официальным образом заверить Вас, что мобилизация эта [русских военных округов] не имеет цель произвести нападение на Австрию. Наши войска будут просто стоять в боевой готовности в ожидании того момента, когда балканские интересы России будут нарушены».

Тем более частичная русская мобилизация на австро-венгерской границе ни коем образом не угрожала Германии. 29 июля германский посол Пурталес на аудиенции у Сазонова зачитал телеграмму Бетмана-Гольвега, в которой тот в резкой форме потребовал от России немедленного прекращения всех военных приготовлений. «В противном случае, – говорилось в телеграмме, – Германии придется объявить мобилизацию, а в таком случае с ее стороны немедленно последует нападение».

В тот же день Император Николай II в ответной телеграмме кайзеру выразил надежду, что его посредничество приведёт к смягчению ситуации: «В этот особенно серьёзный момент я прибегаю к Вашей помощи. Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое Мною, безмерное. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на Меня давлению, Я буду вынужден принять крайние меры, которые поведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю Вас во имя нашей дружбы сделать всё возможное в целях недопущения Ваших союзников зайти слишком далеко».

О.В. Айрапетов замечает по этому поводу: «Николай II колебался. Положение России было двойственным — предлагая переговоры, обращаясь к Германии с просьбой о посредничестве в австро-сербском конфликте, она не могла отказаться от подготовки к войне. Опыт 1904–1905 гг. доказывал, насколько опасным может быть превентивный удар».

Утром 29 июля австро-венгерская армия пересекла границу Сербии, вторглась на ее территорию. Тяжёлые орудия Skoda произвели жестокий артобстрел мирных районов Белграда. В тот же день 16 (29) июля королевич Александр в ответной телеграмме Николаю II писал: «Тяжкие времена не могут не скрепить уз глубокой привязанности, которыми связана Сербия святой славянской Русью, и чувства вечной благодарности за помощь и защиту Вашего Величества будут свято храниться в сердцах всех сербов».

Император Николай II предложил кайзеру передать австро-сербский вопрос Гаагской конференции, «чтобы избежать кровопролития». Между тем русский Генштаб был очень обеспокоен объявлением лишь частичной мобилизации. Это грозило заблокировать мобилизацию всеобщую в случае её надобности. Отмена мобилизации могла привести к коллапсу на железных дорогах. Военные указывали на крайнюю опасность существующего положения: война рядом с границами России шла уже три дня, а в России никаких мобилизационных мер не принималось. Военное ведомство настойчиво просило Государя объявить начало всеобщей мобилизации.

Однако Государь до последнего не терял надежды договориться с императором Вильгельмом. Он решил послать в Берлин графа И.Л. Татищева, которого кайзер хорошо знал.

Россия была готова идти на самые крайние уступки, лишь бы не допустить войны. 17 (30) июля Государь принял в Царском Селе С.Д. Сазонова и передал ему для прочтения последнюю телеграмму императора Вильгельма: «Графу Пурталесу было предписано обратить внимание Вашего правительства на опасность и серьёзные последствия, которые может повлечь за собой мобилизация. То же самое я говорил в моей телеграмме Вам. Австрия мобилизовала только часть своей армии и только против Сербии. Если, как видно из Вашего сообщения и Вашего правительства, Россия мобилизуется против Австрии, то моя деятельность в роли посредника, которую Вы мне любезно доверили и которую я принял на себя по Вашей усиленной просьбе, будет затруднена, если не станет совершенно невозможной. Вопрос о принятии того или другого решения ложится теперь всей своей тяжестью исключительно на Вас, и Вы несёте ответственность за войну или мир».

Комментируя это послание кайзера, Николай II сказал Сазонову: «Он требует от меня невозможного. Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация была начата раньше русской, и теперь требует прекращения нашей, не упоминая ни словом об австрийской. Вы знаете, что я уже раз задержал указ о мобилизации и затем согласился лишь на частичную. Если бы я теперь выразил согласие на требование Германии, мы стояли бы безоружными против мобилизованной австро-венгерской армии. Это – безумие». Сазонов заявил: «Я считаю, что война неизбежна». Министр, ссылалась на военных, убеждал Государя объявить немедленно всеобщую мобилизацию. Император срывающимся голосом ответил: «Подумайте об ответственности, которую Вы предлагаете взять на себя. Это приведёт к гибели сотен тысяч русских людей». Сазонов ответил, что на Государя не ляжет ответственность за драгоценные жизни, которые унесёт война, так как он этой войны не хотел, ни он сам, ни его правительство. Воцарилось тягостное молчание. Наконец, Николай II сказал: «Вы правы. Для нас ничего не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба моё приказание о мобилизации».

Сазонов вспоминал впоследствии: «В тяжелые дни, предшествовавшие войне с Германией, когда уже всем было ясно, что в Берлине было решено поддержать всей мощью притязания Австрии на господство на Балканах и что нам не избежать войны, мне привелось узнать Государя со стороны, которая при нормальном течении политических событий оставалась малоизвестной. Я говорю о проявленном им тогда глубоком сознании его нравственной ответственности за судьбу России и за жизнь бесчисленных его подданных, которым европейская война грозила гибелью. Этим сознанием он был проникнут весь, и им определялось его состояние перед началом военных действий».

Вечером 17 (30) июля в России была объявлена всеобщая мобилизация. На самом деле скрытая всеобщая мобилизация началась в Германии до получения сведений о всеобщей русской. Мольтке отдал о ней приказ в 7 час. 45 мин. утра 31 июля, а сведения о начавшейся мобилизации в России поступили в Берлин только в 11 час. 40 мин. Таким образом, и в этом вопросе Берлин по обыкновению лгал.

18 (31) июля 1914 г. германский посол граф Ф. фон Пурталес по его просьбе был принят Императором Николаем II на Нижней даче петергофской Александрии. Встретив германского посла весьма дружественно, Царь спросил его, не имеет ли он каких-либо поручений из Берлина? Пурталес сообщил Государю, что император Вильгельм поставлен в очень тяжёлое положение опубликованием указа о всеобщей мобилизации русской армии. Позже посол вспоминал: «Царь спокойно выслушал меня, не выдавая ни малейшим движением мускула, что происходит в его душе… У меня получилось впечатление, что мой высокий собеседник в необычайной манере одарён самообладанием». Пурталес пытался доказать, что единственное, что может предотвратить ещё войну, это отмена русской мобилизации. На это Николай II возразил, что отданные приказы невозможно отменить и что посол должен был бы это знать сам, как бывший офицер. Затем Государь в более жёсткой форме указал Пурталесу, что Германия должна оказать сильное давление на Вену. Германский посол ещё раз повторил своей мнение, что примирение в Европе невозможно, если Россия не отменит своей мобилизации. На это Царь ответил, что в таком случае помочь может лишь Господь Бог. Беседуя с Пуратлесом, Николай II уже знал из сообщений посла в Берлине С.Н. Свербеева, что мобилизационные меры «в Германии против нас в полном ходу».

Около 17 часов следующего дня 19 июля (1 августа) Пурталес снова по его просьбе был принят в здании МИД на Дворцовой площади С.Д. Сазоновым. Русский министр понял, с какой целью пришёл к нему представитель Германии. «Он, вероятно, привезёт мне объявление войны», – сказал Сазонов своему помощнику барону М.Ф. Шиллингу и не ошибся. После очередного отказа Сазонова на требование Пурталеса отменить мобилизацию посол дрожащими руками передал ноту германского правительства, в которой говорилось: «Ввиду того, что Россия отказалась удовлетворить это пожелание и выказала этим отказом, что ее выступление направлено против Германии, я имею честь по приказанию моего Правительства сообщить Вашему Превосходительству нижеследующее: Его Величество Император, мой Августейший Повелитель, от имени Империи принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией».

В 22 час. 55 мин. Император Николай II получил последнюю телеграмму от императора Вильгельма II: «Вчера я указал Вашему правительству единственный путь, которым можно избежать войны. Несмотря на то, что я требовал ответа сегодня к полудню, я еще до сих пор не получил от моего посла телеграммы, содержащей ответ Вашего правительства. Ввиду этого я был принужден мобилизовать свою армию. Немедленный, утвердительный, ясный и точный ответ от Вашего правительстваединственный путь избежать неисчислимые бедствия. <…> Я должен просить Вас немедленно отдать приказ Вашим войскам ни в коем случае не пересекать нашей границы. Вилли».

Таким образом, император Вильгельм хотел, чтобы Россия отказалась от мобилизации, предоставила возможность Австро-Венгрии расправиться с Сербией и наблюдала при этом мобилизацию германской армии. Последняя телеграмма кайзера была послана с опозданием и пришла в Петергоф уже после объявления Германией войны России. На подлиннике телеграммы рукой Императора Николая II написано: «Получена после объявления войны».

Вильгельм II хорошо осознавал, что его действия в отношении России являются прямой агрессией. Его неуклюжие попытки самооправдания и лживые обвинения, какие им были предприняты после нападения на Россию, лишь подтверждают это. 2 августа 1914 г. император Вильгельм довёл до всех своих дипломатических представителей информацию о том, что он отдал приказ о мобилизации «вследствие внезапного нападения, произведённого русскими войсками на германскую территорию. Таким образом, Германия находится в состоянии войны с Россией». Под этим сообщением Государь лаконично написал: «И тут ложь».

 

[1] Секретный доклад военного агента в Вене полковника М. К. Марченко // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 755. Л. 12.

[2] Баиов А. К. Указ. соч. С. 67.

Автор: Admin

Автор: П. В. Мультатули

Известие об убийстве наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда застало Императора Николая II в Финских шхерах, где он отдыхал с семьёй на борту яхты «Штандарт». Царь отнёсся к нему со всей серьёзностью и приказал немедленно возвращаться в Кронштадт. Незамедлительно прервал свой отпуск и министр иностранных дел С. Д. Сазонов. 16 (29) июня 1914 г. Императору Николаю II было доложено содержание расшифрованной телеграммы от военного агента в Вене, полковника, барона А. Г. Винекена, которая поступила в Петербург накануне 15 (28) июня. В ней говорилось: «Сегодня утром в Сараево убиты выстрелами из револьвера наследник престола и его супруга. Убийца – серб». Так в Россию пришло известие об убийстве в главном городе Боснии Сараево наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Франца Фердинанда.

В действительности убийство эрцгерцога было совершено молодым боснийским террористом Гаврилой Принципом, который, строго говоря, сербом в тогдашнем понимании этого слова не был. Сербами считались лишь подданные сербского короля, а Принцип был подданным Австро-Венгрии. Исторический анализ обстоятельств, предшествующих этому преступлению, и его самого приводит к выводу, что убийство эрцгерцога было не случайностью, а тщательно продуманным заключительным этапом по развязыванию агрессии в отношении Сербии и России. Всё больше фактов заставляют с высокой долей вероятности предполагать, что ответственность за это убийство лежит прежде всего на Вене и Берлине.

Сараевское преступление нельзя рассматривать в отрыве от агрессивных планов Австро-Венгрии в отношении Сербии, которые влиятельная венская партия войны окончательно утвердила в 1908 г. Уничтожение Сербии как самостоятельного государства было нужно Вене для своего утверждения на Балканах. Разгром главного союзника России на Балканах должен был означать окончательное её вытеснение из этого региона. В январе 1909 г. во время Боснийского кризиса начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал пехоты Франц Конрад фон Гётцендорф и министр иностранных дел граф Эренталь активно обсуждали предстоящее нападение на Сербию. На совещании 21 декабря (4 января) было признано необходимым решить конфликт с Сербией «силой оружия». Эренталь выдвинул план раздела Сербии между Австрией, Болгарией и Румынией. Тем не менее Вена не была готова одна начинать войну против Сербии из-за опасения русского вмешательства. Ключ от мирного решения конфликта лежал в Берлине, а не в Вене. Император Вильгельм II всемерно поощрял агрессивные действия своего союзника. В январе – марте 1909 г. шла активная переписка между Мольтке и Конрадом о взаимодействии в случае начала войны Австрии с Сербией или Россией. Мольтке обещал австрийскому командованию военную помощь и в случае прямого нападения России на Австрию, и даже в том случае, если Россия вмешается в австро-сербский конфликт.

В начале 1914 г. начальник Генштаба Конрад фон Гётцендорф на военном совете предложил императору начать «превентивную» войну против Сербии, заявляя, что тем самым удастся избежать большой европейской войны и вытеснить Россию с Балкан. В этом Конрад имел полную поддержку германского императора, который 8 июня 1914 г., за 20 дней до Сараевского убийства, успокаивал Вену: «Скоро начнётся третья Балканская война, в которой мы примем участие. Она объясняется огромными военными приготовлениями русских и французов». Примечательно, что 27 лет спустя подобной же ложью будет оправдывать нападение на СССР геббельсовская пропаганда.

Конрад фон Гётцендорф, Потиорек, эрцгерцог Фридрих, граф Эренталь (скончался в 1912 г.) принадлежали к влиятельной «военной партии» при венском Дворе, ставившей своей целью военный разгром Сербии и включение ее в состав империи. Конрад подчеркивал: «Даже небольшая, но самостоятельная Сербия — опасна». В 1913 г. планы Конрада в отношении Белграда стали ещё более радикальными: «Войну с Сербией следует считать основой нашей политики и вести ее надо до конца, т. е. до уничтожения Сербии как государства».

«Военная партия» являлась тайным врагом наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда, так как тот был убежденным противником войны на Балканах. Особенно Франц Фердинанд опасался войны с Россией. Ещё в 1907 г. он лично инструктировал назначенного послом в Петербурге графа Леопольда фон Берхтольда: «Скажите в России каждому, с кем будете иметь возможность поговорить, что я – друг России и её Государя. Никогда австрийский солдат не стоял против русского солдата с оружием в руках... Мы должны быть добрыми соседями. Я одобряю старый союз трёх императоров». В частном письме эрцгерцог признавался: «Полное согласие с Россией в союзе трёх императоров — есть основание мира и монархического принципа. В этом — мой идеал, которым я одушевлен и за который я буду бороться всею своею мощью».

Эрцгерцог Франц Фердинанд представлял для военной партии прямую угрозу. Русский военный агент Марченко считал его человеком с «сильным характером, умеющим достигать того, чего он хочет»[1]. Можно было не сомневаться, что, как только он станет императором, все представители «военной партии» лишатся своих должностей. Эрцгерцог, в отличие от многих представителей австро-венгерской верхушки, не принадлежал к числу безоговорочных сторонников Германии.

Накануне очередной встречи с кайзером в Конопиште летом 1914 г. Франц Фердинанд публично заявил, что Вильгельм II проводит великодержавную политику, игнорируя интересы Австро-Венгрии. «Немцы заботятся только о себе», — сказал в раздражении эрцгерцог, и эта колкая фраза облетела всю Европу. Кайзер не простил австрийскому престолонаследнику дерзости даже после его кончины. Примечательно, что вслед за кайзером Франц Фердинанд вызывал нескрываемую ненависть у Адольфа Гитлера, который называл его в «Майн Кампф» «внутренним врагом» и «самым видным другом славянства». По всей видимости, взаимная неприязнь проявилась в полной мере во время встречи кайзера Вильгельма II с эрцгерцогом Францем Фердинандом в его чешской охотничьей резиденции Конопиште, имевшей место 4 (17) октября 1913 г. О содержании переговоров до сих пор точно не известно, но, по мнению ряда влиятельных современников и поздних исследователей, речь на них шла о нападении на Сербию и возможной войне с Россией. Вильгельм II заявил эрцгерцогу, что «опасность исходит от возможного союза всех славянских элементов на Балканах», а это заставляет Германию и Австрию «поддерживать тесные связи с неславянскими балканскими государствами». Сербия, по мнению кайзера, должна подчиниться общегерманской силе. Австро-венгерский престолонаследник не поддержал агрессивные планы Вильгельма II, что, вполне вероятно, предопределило Сараевское убийство.

Однако, как известно, в Сараевском убийстве Вена и Берлин обвинили Сербию, что и стало поводом для развязывания мировой войны. Но насколько Белграду было выгодно убийство Франца Фердинанда? Конечно, если исходить из предположения, что Сербия якобы претендовала на ведущую роль среди южных славян, а эрцгерцог Франц Фердинанд собирался их активно использовать для укрепления империи, то можно предположить, что его устранение было выгодно Белграду. Однако такие умозаключения на деле беспочвенные. Правящие круги Сербии, даже если среди них и имелись «великодержавные» настроения, не могли не понимать, что последствием убийства австрийского престолонаследника будет полный триумф в Вене «военной парии» и, как следствие этого, неминуемая и заранее обреченная на поражение война с Австро-Венгрией. Причём заступничество России в такой ситуации было совсем для Сербии не гарантировано. Поэтому для Белграда было жизненно важным не только не участвовать в покушении на эрцгерцога, но и любой ценой его не допустить. Собственно, именно так и вело себя сербское правительство. Когда до него дошли слухи о предстоящем покушении, оно поручило своему посланнику в Вене Й. Йовановичу предупредить австро-венгерского министра финансов графа Билинского о грозящей эрцгерцогу опасности. 21 июня 1914 г. (по н. ст.), то есть за неделю до убийства, такая встреча имела место. Сербский посланник заявил, что «...для Наследника имеется риск пострадать от воспаленного общественного мнения в Боснии и Сербии. Возможно, с ним случится некий несчастный случай. Его путешествие может привести к инцидентам и демонстрациям, которые Сербия будет осуждать, но это будет иметь фатальные последствия для австро-сербских отношений». Билинский это предупреждение проигнорировал, отделавшись общими фразами, что «он надеется, что этого не случится». Считается полностью доказанным участие в убийстве влиятельной сербской тайной организации «Единение или смерть». Она была создана 9 мая 1911 г. в Белграде десятью старшими офицерами Сербской армии. Фактическим лидером организации стал начальник Осведомительного отдела Генерального штаба полковник Драгутин Димитриевич, носивший псевдоним «Апис» («Священный бык»). На совести этого офицера, как и большинства основателей «Чёрной руки», было злодейское убийство в 1903 г. короля Сербии Александра Обреновича и его супруги королевы Драги, так как те придерживались проавстрийской ориентации. После чего на сербский престол был возведён король-русофил Петр I Карагеоргиевич.

Считается, что «Чёрная рука» была связана с боснийской террористической организацией национально-демократического толка «Млада Босна» («Молодая Босния»), к которой принадлежал и Г. Принцип. С нею, в свою очередь, поддерживали контакты Л. Троцкий и К. Радек. Однако связь «Черной руки» с «Младо Босна» представляется весьма сомнительной. «Черная рука» была правой монархическо-православной организацией, в основе которой лежала идея «Великой Сербии». «Младо Босна», наоборот, имела национально-демократическую идеологию, близкую к анархо-коммунистам. Она основывалась на внеэтническом и внеконфессиональном югославянстве (Принцип называл себя на допросе не сербом, а югославом), основой которого должна была быть левая идеология. Никакого отношения ни к сербскому национализму, ни к Сербии как государству эта «колония» не имела. Более того, Принцип вспоминал в тюрьме, что сербские националисты часто его критиковали и даже угрожали ему расправой. Участники Сараевского преступления не только не были православными, но и воинствующими атеистами. Принцип в тюрьме незадолго до смерти утверждал, что твердо помнит, что не верил в Бога, даже когда был ребенком. Когда судья спросил его, верит ли он в Бога, Гаврило только улыбнулся; когда судья спросил его, не потому ли он убил Франца Фердинанда, что эрцгерцог верил в Бога, Принцип сказал, что этот вопрос для него полностью безразличен.

«Младо Босна» состояла из подданных Австро-Венгрии и действовала на ее территории. А это значит, что она не могла не находиться под пристальным вниманием австрийских спецслужб. Если к убийству Франца Фердинанда были причастны австро-венгерские и германские правящие круги, они могли легко использовать через свою агентуру боевиков «Младо Босны», которые, разумеется, не подозревали об истинных организаторах преступления. Тем не менее «сербская» версия стала основной и единственной на процессе над убийцами эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги. Она основывалась на «доказательствах», добытых австрийским обвинением, которые представлены так и не были. Несмотря на то, что у австро-венгерских властей были неограниченные возможности давления на подсудимых, которыми они в полной мере пользовались, ими не было добыто ни одного доказательства, свидетельствующего о причастности к убийству сербского и тем более русского правительств. Об этом недвусмысленно свидетельствовал специальный представитель МИД Австро-Венгрии, посланный расследовать Сараевское преступление, Ф. фон Визнер, сообщивший в своей телеграмме в Вену от 10 июля 1914 г.: «Даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении либо участвовало в его осуществлении, в подготовке и предоставлении оружия, невозможно».

Древняя максима «ищи кому выгодно» однозначно указывает на венских и берлинских врагов эрцгерцога Франца Фердинанда как на главные стороны, заинтересованные в его физическом устранении. Историк В. Н. Воронин полагает: «Наиболее вероятно, что убийство в Сараево было прямо подготовлено австрийской военной партией, которую возглавлял генерал Конрад фон Гётцендорф. Целью этой провокации было обвинение Белграда в терроризме и последующее территориальное расчленение Сербии». Сын убитого летом 1914 г. эрцгерцога, герцог Макс Гогенберг не сомневался, что к убийству его отца причастен Берлин.

Враги убитого эрцгерцога Франца Фердинанда торжествовали. Одному из них, маркизу А. Ф. фон Монтенуово, приписывают следующее признание: «Нам давно нужен был предлог, чтобы поставить Сербию на место — в углу, на коленях, и Франц Фердинанд дал нам его. Теперь его задача в этом мире окончена». Даже если маркиз их не произносил, они очень точно отражают реакцию на гибель эрцгерцога со стороны большей части венского Двора.

Между тем теракт в Боснии был осужден всеми державами. Монархические Дома Европы погрузились в глубокий траур. На похороны в Вену собрались ехать представители всех европейских монархов. Император Николай II поручил ехать в Вену Великому князю Николаю Николаевичу. От имени Государя в Вену был послан роскошный погребальный венок из белых лилий, роз и пальм. Кайзер Вильгельм прервал своё участие в гонках яхт по Кильскому каналу, но, как выяснилось, лишь для того, чтобы проконтролировать развязывание большой войны. Эта цель, разумеется, тщательно скрывалась от мирового сообщества. Более того, Вильгельм II отказался участвовать в похоронах убитого эрцгерцога. Берлинская пресса муссировала слухи, что причиной этого является недовольство кайзером «воинственными заявлениями» графа Бертхольда и австро-венгерских генералов.

Внезапно из Хофбурга пришло извещение, что похороны Франца Фердинанда пройдут частным образом в дворцовой церкви замка Арштеттена, жилой резиденции эрцгерцога, в отсутствии представителей царствующих династий и иностранных послов, якобы из-за «угрозы повторения теракта». Вторым официальным объяснением такого странного решения стало «плохое самочувствие» императора Франца Иосифа. На самом деле к тому времени австрийский император вполне излечился от бронхита, мучившего его весной. Дело было, конечно, не в его болезни, а в нежелании официальной Вены превращать похороны в обыкновенную траурную церемонию, где все собравшиеся представители иностранных держав, в том числе и Сербии, являлись как бы соболезнующей стороной. Между тем в Вене готовили Сербии роль главной виновницы совершенного злодеяния.

19 июня (2 июля) 1914 г. император Франц Иосиф писал кайзеру Вильгельму: «Покушение на моего бедного племянника есть прямое следствие продолжающейся агитации русских и сербских панславистов, единственной целью которых является ослабление Тройственного союза и разрушение моей Империи. Нет сомнений, что кровавое убийство в Сараево является не действием одиночки, но хорошо организованным заговором, нити которого ведут в Белград. И если, по всей видимости, невозможно доказать причастность к нему сербского правительства, то можно не сомневаться, что его политика по объединению всех южных славян под сербским флагом способствует преступлениям такого рода. Сербия должна быть устранена как политический фактор на Балканах».

Позиция Вены нашла в Берлине полную поддержку, и не вызывает сомнений, что она была согласована с ним заранее. Уже в день убийства эрцгерцога в официальном сообщении германского МИДа утверждалось: «28 июня с. г. Наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга герцогиня фон Гогенберг были убиты из револьвера членом сербской шайки заговорщиков. Расследование преступления, произведённое австро-венгерскими властями, доказало, что заговор на жизнь эрцгерцога Франца Фердинанда был подготовлен и разработан в Белграде при участии сербских официальных лиц; при осуществлении его пущено было в ход оружие из государственного сербского склада». 17 (30) июня император Вильгельм II на докладе своего посла в Вене графа Г. фон Чиршки написал: «С сербами нужно покончить возможно скорее. Теперь или никогда».

Кайзер заверил Франца-Иосифа в своей готовности поддержать усилия австро-венгерского правительства «помешать созданию новой балканской лиги под патронажем России, острие которого направлено против Австро-Венгрии». Берлин с самых первых дней конфликта был заинтересован в скорейшем развязывании войны против Сербии. 2 (15) июля статс-секретарь иностранных дел Германии Г. фон Ягов телеграфировал германскому послу в Лондоне князю К.М. фон Лихновскому: «Дело идет сейчас о высокополитическом вопросе, может быть, о последней возможности нанести великосербскому движению смертельный удар при сравнительно благоприятных условиях. Если Австрия упустит этот случай, она потеряет всякий престиж и станет в нашей группе еще более слабым фактором».

22 июня (5 июля) в Потсдаме Вильгельм II заявил австро-венгерскому послу графу С. Сечени: «Не нужно долго ждать с началом боевых действий. Позиция России будет, конечно, враждебной, но мы к этой возможности долго готовились, и Австрия может быть уверена, что, если даже начнётся война между Австрией и Россией, Германия останется верной своей союзнице. Россия к тому же не готова к войне». То есть германский император прямым текстом призывал австрийцев напасть на Сербию, обещая всемерную поддержку. 24 июня (7 июля) на заседании австрийского совета министров граф Бертхольд заявил, что «пора поставить сербов в положение, когда они не смогут больше вредить. Императорское правительство Германии обещало, безусловно, помочь Австрии в войне против сербов. Поединок с Сербией может привести к войне с Россией», но «будет лучше, если война начнётся теперь же, потому что Россия со дня на день становится все более влиятельной на Балканах».

Император Франц-Иосиф приказал составить для Сербии жёсткий ультиматум, в котором велел выдвинуть конкретные требования. Вильгельм II рекомендовал союзнику, чтобы эти требования были «очень ясные и очень категорические»[2].

Таким образом, Германия не только не хотела останавливать своего союзника Австро-Венгрию, но наоборот, всячески подталкивала его к войне.

Однако, решившись расправиться с Сербией, правящие круги Германии и Австро-Венгрии предприняли всё возможное, чтобы скрыть свои агрессивные приготовления. Дипломатическому корпусу в Вене и Берлине были даны такие успокаивающие заверения, что многие из них отправились в отпуск. Не был исключением и русский посол в Вене Н. И. Шебеко, которого Бертхольд заверил, что Сербии будут предъявлены «совершенно приемлемые требования», «не имеющие ничего унизительного для ее национального самосознания», после чего посол счёл возможным выехать в Россию. Подобные же заверения были сделаны австрийцами французскому и английскому послам.

Между тем сербское правительство, обеспокоенное грозным затишьем, 7 (20 июля) обратилось к австро-венгерскому правительству с официальным заявлением, в котором выразило готовность «принять всякую просьбу Австро-Венгрии в связи с сараевским преступлением». Это заявление было оставлено официальной Веной без ответа. Поздно вечером 10 (23) июля посланник Австро-Венгрии в Белграде барон В. Гизль фон Гизлингер вручил сербскому правительству вербальную ноту, содержащую ультиматум. Когда в Белграде ознакомились с текстом этого ультиматума, то были поражены его крайним цинизмом и жёсткостью. Австрийцы требовали от Сербии следующего: 1) торжественно публично осудить всякую агитацию и пропаганду против Австрии, изложив это осуждение в специальном печатном органе и приказе короля для армии, 2) закрыть все антиавстрийские издания, 3) исключить из школьной программы все антиавстрийские высказывания, 4) уволить всех офицеров и должностных лиц, замеченных в антиавстрийской пропаганде, причем списки этих лиц должны были быть составлены австро-венгерскими офицерами, 5) допустить на сербскую территорию силовые структуры Австро-Венгрии для подавления движений, «направленных против территориальной целостности Австро-Венгрии», 6) допустить австро-венгерские следственные органы для расследования сараевского убийства. Вербальная нота заканчивалась грозной фразой: «австро-венгерское правительство ожидает от королевского правительства до шести часов вечера в субботу 12/25 текущего месяца», то есть на выполнение всех поставленных австрийцами условий Сербии отводилось 48 часов.

Текст ультиматума фактически предполагал капитуляцию Сербии. Более того, Австро-Венгрия известила остальные державы о своем ультиматуме только 11 (24) июля, то есть к самому окончанию срока ультиматума. Таким образом, австро-венгерское правительство сделало все, чтобы мирное посредничество других европейских держав стало невозможным. Предъявляя ультиматум, в Вене и в Берлине рассчитывали, что Сербия сдастся без боя, что резко бы улучшило позиции германского блока перед началом большой войны. За спиной австро-венгерского ультиматума, безусловно, стояла Германия. В Берлине получили его экземпляр текста ещё 9/22 июля, и германское правительство прекрасно было о нём осведомлено. 10/23 июля Вильгельм II на полях телеграммы фон Ягова оставил помету в своём стиле, в которой совершенно недвусмысленно определил Сербию как «банду грабителей, которых нужно прибрать к рукам за их преступления».

Рано утром 11 (24) июля 1914 г. С.Д. Сазонов сообщил Государю по телефону об австрийском ультиматуме Сербии. В тот же день сербский наследный принц Александр направил Государю телеграмму, полную трагической неизбежности катастрофы и мольбы о помощи: «Мы не можем защищаться. Поэтому молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее. Ваше Величество дало нам столько доказательств Своего драгоценного благоволения, что мы твёрдо верим, что этот призыв найдёт отклик в Его славянском благородном сердце. Я являюсь выразителем чувств сербского народа, который в эти трудные времена молит Ваше Величество принять участие в судьбах Сербии».

В той же телеграмме принц Александр подчеркнул, что он убеждён в скором нападении Австро-Венгрии на его страну, но при этом выразил готовность пойти на самые большие уступки австрийским требованиям. Вечером 11/24 июля королевич явился в русскую миссию в Белграде и выразил своё отчаяние по поводу австрийского ультиматума. Он сказал первому секретарю миссии В.Н. Штрандтману, что «возлагает все надежды на Государя Императора и Россию, только могучее слово коей может спасти Сербию».

Император Николай II, получив сербскую депешу, находился в затруднительном положении, ведь «Россию не связывало с Сербией ни одно формальное соглашение – ни политическое, ни военное. Но в силу своего исторического призвания, в силу сознаваемых ее исторических задач она не могла не прийти на помощь, не оказать свое благотворное содействие братской стране в столь трудное для нее время».

Ещё до получения телеграммы от королевича Сазонов принял посла Австро-Венгрии в Петрограде графа Ф. Сапари и в жесткой форме заявил ему: в России прекрасно понимают, что в Вене решили «начать войну против сербов» и тем самым «создали весьма серьёзную ситуацию». Сапари понял, что под «серьёзной ситуацией» Сазонов имел в виду оказание военной помощи Сербии. В тот же вечер австрийский посол отправил графу Берхтольду такую тревожную телеграмму, что в Вене поняли: военное столкновение с Россией вполне возможно. Через несколько часов официальная точка зрения Петербурга была доведена до германской стороны.

14 (27) июля граф Бертхольд сообщил императору Францу Иосифу, что сербские войска напали на австрийскую погранзаставу в районе Темеш-Кубина. Это была откровенная ложь, которая вскоре была опровергнута тем же Берхтольдом. В Австро-Венгрии началась мобилизация, её войска стягивались к сербской границе.

12 (25) июля Император Николай II провел в Красном Селе совещание Совета министров, посвященное австро-венгерскому ультиматуму Белграду. Николай II заявил, что он готов поддержать Сербию, хотя бы для этого пришлось объявить мобилизацию и начать военные действия, но не ранее перехода австрийскими войсками сербской границы. В тот же день Сазонов подал Николаю II докладную записку, в которой утверждал, что за ультиматумом Вены стоит Берлин и что он преследует одну цель: «совершенно уничтожить Сербию и нарушить политическое равновесие на Балканах».

12 (25) июля Сербия ответила на австро-венгерский ультиматум в самых примирительных тонах, приняв обязательство закрыть все антиавстрийские газеты и запретить все организации, направленные против Австро-Венгрии, провести самое тщательное расследование участия своих подданных в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда.

Узнав о содержании сербской ноты, английский министр иностранных дел сэр Э. Грей сказал германскому послу в Лондоне князю Лихновскому, что «сербский ответ пошёл навстречу австрийскому демаршу дальше, чем можно было ожидать». Это, по словам Грея, стало результатом того примирительного воздействия, который Петербург оказал на Белград. Для Вены и особенно Берлина крайне примирительный, уступчивый, но всё же отказ Белграда от принятия условий ультиматума стал не лучшим развитием событий. С одной стороны, ответ сербского правительства ставил германский блок в затруднительное положение: нападение на Сербию в таких условиях выглядело бы явным немотивированным нападением. С другой стороны, Вильгельм II и его австрийский союзник явно рассчитывали на то, что Сербия просто капитулирует перед лицом войны. Теперь надо было как можно быстрее ее разгромить. Вена демонстративно отозвала своего посланника барона Гизля из Белграда. Вильгельм II горячо приветствовал австрийскую решимость: «Так как вся эта так называемая великая сербская держава является бессильной и так как все славянские народы подобны ей, следует твердо идти к намеченной цели».

13 (26) июля в Австро-Венгрии началась мобилизация против Сербии. В тот же день по всей территории Европейской России, кроме Кавказа, было введено «Положение о подготовительном к войне периоде».

Но Государь не оставлял ещё надежды спасти мир путём переговоров с императором Вильгельмом. Царь понимал, что в данной обстановке кайзер фактически один руководит действиями как Германии, так и Австро-Венгрии. С другой стороны, Вильгельм II был связан с Николаем II давними и, как утверждал кайзер, дружественными отношениями. Телеграммы Николая II, посланные Вильгельму, наполнены искренностью, сознанием ответственности перед своей страной, поиском компромисса и призывом к миру. Телеграммы кайзера, наоборот, полны жажды расправы, безапелляционных суждений и холодного вероломства, прикрытого возвышенной патетикой. Германский император изо всех сил толкал Австро-Венгрию к войне, а внешне примирительный тон его телеграмм предназначался для того, чтобы успокоить Петербург и отсрочить оборонительные мероприятия русского военного командования. При этом в самой Германии 13 (26) июля начали возвращать войска из лагерей, была введена охрана железных дорог, организована закупка зерна в районах сосредоточения армии, то есть рейх начал непосредственные подготовительные мероприятия к войне.

14 (27) июля Государь направил принцу Александру ответную телеграмму, в которой выразил свою полную поддержку Сербии: «Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все Наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же вопреки Нашим самым искренним желаниям Мы в этом не успели, Ваше Высочество, можете быть уверены в том, что Россия не останется равнодушной к участи Сербии. НИКОЛАЙ».

Получив эту телеграмму от 1-го секретаря миссии в Белграде В.Н. Штрадтмана, глава сербского правительства Никола Пашич перекрестился и воскликнул: «Господи, Великий, Милостивый Русский Царь! Какое утешение!»

В тот же день 14 (27) июля, когда Государь дал принцу Александру гарантии своей помощи, он послал С.Д. Сазонову письмо следующего содержания: «Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю и вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией. Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых последствий. Попробуйте сделать этот шаг сегодня — для доклада для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла».

Однако Берлин был озабочен совсем иными проблемами, главной из которых было, как сделать так, чтобы виновной в неизбежной войне мир бы признал Россию. Рейхсканцлер Т. Бетман-Гольвег в послании президенту Прусского ландтага выразился по этому поводу предельно ясно: «Если разразится европейская война, то единственной виновной в ней будет Россия».

15 (28) июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. В Петербурге стало также известно, что на русской границе развернуто 8 австро-венгерских корпусов. Военные настойчиво просили Государя объявить всеобщую мобилизацию. Такое согласие первоначально было им дано. В телеграмме Великому князю Николаю Николаевичу 15 (28) июля начальник Генерального штаба генерал Н.Н. Янушкевич секретно сообщал: «Сообщается для сведения: семнадцатого/тридцатого июля будет объявлено первым днем нашей обшей мобилизации. Объявление последует установленною телеграммою». Однако 16 (29) июля Государь подписал указ только о мобилизации четырёх военных округов: Одесского, Киевского, Московского, Казанского, то есть округов, приграничных с Австро-Венгрией, а также Балтийского и Черноморского флотов. Разъяренный Вильгельм II написал на полях донесения: «И это мера защиты от Австрии, которая не собирается нападать на него!».

В тот же день кайзер направил Царю телеграмму, в которой утверждал, что Австрия не стремится к каким-либо территориальным завоеваниям за счёт Сербии: «Поэтому я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в саму ужасную войну, какую ей приходилось видеть». Продолжая обманывать Царя, чтобы выиграть время, Вильгельм II обещал воздействовать на Вену, с целью «достижения удовлетворительного соглашения с Вами», но при этом требовал от России отказаться от «любых военных приготовлений».

В Вене также реагировали на мобилизацию русских войск на своих границах весьма болезненно. В беседе с Сазоновым граф Сапари пытался убедить министра, что «мобилизация австрийских южных корпусов не угрожает России». В свою очередь, Сазонов заявил: «Я могу самым официальным образом заверить Вас, что мобилизация эта [русских военных округов] не имеет цель произвести нападение на Австрию. Наши войска будут просто стоять в боевой готовности в ожидании того момента, когда балканские интересы России будут нарушены».

Тем более частичная русская мобилизация на австро-венгерской границе ни коем образом не угрожала Германии. 29 июля германский посол Пурталес на аудиенции у Сазонова зачитал телеграмму Бетмана-Гольвега, в которой тот в резкой форме потребовал от России немедленного прекращения всех военных приготовлений. «В противном случае, – говорилось в телеграмме, – Германии придется объявить мобилизацию, а в таком случае с ее стороны немедленно последует нападение».

В тот же день Император Николай II в ответной телеграмме кайзеру выразил надежду, что его посредничество приведёт к смягчению ситуации: «В этот особенно серьёзный момент я прибегаю к Вашей помощи. Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое Мною, безмерное. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на Меня давлению, Я буду вынужден принять крайние меры, которые поведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю Вас во имя нашей дружбы сделать всё возможное в целях недопущения Ваших союзников зайти слишком далеко».

О.В. Айрапетов замечает по этому поводу: «Николай II колебался. Положение России было двойственным — предлагая переговоры, обращаясь к Германии с просьбой о посредничестве в австро-сербском конфликте, она не могла отказаться от подготовки к войне. Опыт 1904–1905 гг. доказывал, насколько опасным может быть превентивный удар».

Утром 29 июля австро-венгерская армия пересекла границу Сербии, вторглась на ее территорию. Тяжёлые орудия Skoda произвели жестокий артобстрел мирных районов Белграда. В тот же день 16 (29) июля королевич Александр в ответной телеграмме Николаю II писал: «Тяжкие времена не могут не скрепить уз глубокой привязанности, которыми связана Сербия святой славянской Русью, и чувства вечной благодарности за помощь и защиту Вашего Величества будут свято храниться в сердцах всех сербов».

Император Николай II предложил кайзеру передать австро-сербский вопрос Гаагской конференции, «чтобы избежать кровопролития». Между тем русский Генштаб был очень обеспокоен объявлением лишь частичной мобилизации. Это грозило заблокировать мобилизацию всеобщую в случае её надобности. Отмена мобилизации могла привести к коллапсу на железных дорогах. Военные указывали на крайнюю опасность существующего положения: война рядом с границами России шла уже три дня, а в России никаких мобилизационных мер не принималось. Военное ведомство настойчиво просило Государя объявить начало всеобщей мобилизации.

Однако Государь до последнего не терял надежды договориться с императором Вильгельмом. Он решил послать в Берлин графа И.Л. Татищева, которого кайзер хорошо знал.

Россия была готова идти на самые крайние уступки, лишь бы не допустить войны. 17 (30) июля Государь принял в Царском Селе С.Д. Сазонова и передал ему для прочтения последнюю телеграмму императора Вильгельма: «Графу Пурталесу было предписано обратить внимание Вашего правительства на опасность и серьёзные последствия, которые может повлечь за собой мобилизация. То же самое я говорил в моей телеграмме Вам. Австрия мобилизовала только часть своей армии и только против Сербии. Если, как видно из Вашего сообщения и Вашего правительства, Россия мобилизуется против Австрии, то моя деятельность в роли посредника, которую Вы мне любезно доверили и которую я принял на себя по Вашей усиленной просьбе, будет затруднена, если не станет совершенно невозможной. Вопрос о принятии того или другого решения ложится теперь всей своей тяжестью исключительно на Вас, и Вы несёте ответственность за войну или мир».

Комментируя это послание кайзера, Николай II сказал Сазонову: «Он требует от меня невозможного. Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация была начата раньше русской, и теперь требует прекращения нашей, не упоминая ни словом об австрийской. Вы знаете, что я уже раз задержал указ о мобилизации и затем согласился лишь на частичную. Если бы я теперь выразил согласие на требование Германии, мы стояли бы безоружными против мобилизованной австро-венгерской армии. Это – безумие». Сазонов заявил: «Я считаю, что война неизбежна». Министр, ссылалась на военных, убеждал Государя объявить немедленно всеобщую мобилизацию. Император срывающимся голосом ответил: «Подумайте об ответственности, которую Вы предлагаете взять на себя. Это приведёт к гибели сотен тысяч русских людей». Сазонов ответил, что на Государя не ляжет ответственность за драгоценные жизни, которые унесёт война, так как он этой войны не хотел, ни он сам, ни его правительство. Воцарилось тягостное молчание. Наконец, Николай II сказал: «Вы правы. Для нас ничего не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба моё приказание о мобилизации».

Сазонов вспоминал впоследствии: «В тяжелые дни, предшествовавшие войне с Германией, когда уже всем было ясно, что в Берлине было решено поддержать всей мощью притязания Австрии на господство на Балканах и что нам не избежать войны, мне привелось узнать Государя со стороны, которая при нормальном течении политических событий оставалась малоизвестной. Я говорю о проявленном им тогда глубоком сознании его нравственной ответственности за судьбу России и за жизнь бесчисленных его подданных, которым европейская война грозила гибелью. Этим сознанием он был проникнут весь, и им определялось его состояние перед началом военных действий».

Вечером 17 (30) июля в России была объявлена всеобщая мобилизация. На самом деле скрытая всеобщая мобилизация началась в Германии до получения сведений о всеобщей русской. Мольтке отдал о ней приказ в 7 час. 45 мин. утра 31 июля, а сведения о начавшейся мобилизации в России поступили в Берлин только в 11 час. 40 мин. Таким образом, и в этом вопросе Берлин по обыкновению лгал.

18 (31) июля 1914 г. германский посол граф Ф. фон Пурталес по его просьбе был принят Императором Николаем II на Нижней даче петергофской Александрии. Встретив германского посла весьма дружественно, Царь спросил его, не имеет ли он каких-либо поручений из Берлина? Пурталес сообщил Государю, что император Вильгельм поставлен в очень тяжёлое положение опубликованием указа о всеобщей мобилизации русской армии. Позже посол вспоминал: «Царь спокойно выслушал меня, не выдавая ни малейшим движением мускула, что происходит в его душе… У меня получилось впечатление, что мой высокий собеседник в необычайной манере одарён самообладанием». Пурталес пытался доказать, что единственное, что может предотвратить ещё войну, это отмена русской мобилизации. На это Николай II возразил, что отданные приказы невозможно отменить и что посол должен был бы это знать сам, как бывший офицер. Затем Государь в более жёсткой форме указал Пурталесу, что Германия должна оказать сильное давление на Вену. Германский посол ещё раз повторил своей мнение, что примирение в Европе невозможно, если Россия не отменит своей мобилизации. На это Царь ответил, что в таком случае помочь может лишь Господь Бог. Беседуя с Пуратлесом, Николай II уже знал из сообщений посла в Берлине С.Н. Свербеева, что мобилизационные меры «в Германии против нас в полном ходу».

Около 17 часов следующего дня 19 июля (1 августа) Пурталес снова по его просьбе был принят в здании МИД на Дворцовой площади С.Д. Сазоновым. Русский министр понял, с какой целью пришёл к нему представитель Германии. «Он, вероятно, привезёт мне объявление войны», – сказал Сазонов своему помощнику барону М.Ф. Шиллингу и не ошибся. После очередного отказа Сазонова на требование Пурталеса отменить мобилизацию посол дрожащими руками передал ноту германского правительства, в которой говорилось: «Ввиду того, что Россия отказалась удовлетворить это пожелание и выказала этим отказом, что ее выступление направлено против Германии, я имею честь по приказанию моего Правительства сообщить Вашему Превосходительству нижеследующее: Его Величество Император, мой Августейший Повелитель, от имени Империи принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией».

В 22 час. 55 мин. Император Николай II получил последнюю телеграмму от императора Вильгельма II: «Вчера я указал Вашему правительству единственный путь, которым можно избежать войны. Несмотря на то, что я требовал ответа сегодня к полудню, я еще до сих пор не получил от моего посла телеграммы, содержащей ответ Вашего правительства. Ввиду этого я был принужден мобилизовать свою армию. Немедленный, утвердительный, ясный и точный ответ от Вашего правительстваединственный путь избежать неисчислимые бедствия. <…> Я должен просить Вас немедленно отдать приказ Вашим войскам ни в коем случае не пересекать нашей границы. Вилли».

Таким образом, император Вильгельм хотел, чтобы Россия отказалась от мобилизации, предоставила возможность Австро-Венгрии расправиться с Сербией и наблюдала при этом мобилизацию германской армии. Последняя телеграмма кайзера была послана с опозданием и пришла в Петергоф уже после объявления Германией войны России. На подлиннике телеграммы рукой Императора Николая II написано: «Получена после объявления войны».

Вильгельм II хорошо осознавал, что его действия в отношении России являются прямой агрессией. Его неуклюжие попытки самооправдания и лживые обвинения, какие им были предприняты после нападения на Россию, лишь подтверждают это. 2 августа 1914 г. император Вильгельм довёл до всех своих дипломатических представителей информацию о том, что он отдал приказ о мобилизации «вследствие внезапного нападения, произведённого русскими войсками на германскую территорию. Таким образом, Германия находится в состоянии войны с Россией». Под этим сообщением Государь лаконично написал: «И тут ложь».

 

[1] Секретный доклад военного агента в Вене полковника М. К. Марченко // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 755. Л. 12.

[2] Баиов А. К. Указ. соч. С. 67.

Автор: Admin

Автор: П. В. Мультатули

Известие об убийстве наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда застало Императора Николая II в Финских шхерах, где он отдыхал с семьёй на борту яхты «Штандарт». Царь отнёсся к нему со всей серьёзностью и приказал немедленно возвращаться в Кронштадт. Незамедлительно прервал свой отпуск и министр иностранных дел С. Д. Сазонов. 16 (29) июня 1914 г. Императору Николаю II было доложено содержание расшифрованной телеграммы от военного агента в Вене, полковника, барона А. Г. Винекена, которая поступила в Петербург накануне 15 (28) июня. В ней говорилось: «Сегодня утром в Сараево убиты выстрелами из револьвера наследник престола и его супруга. Убийца – серб». Так в Россию пришло известие об убийстве в главном городе Боснии Сараево наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Франца Фердинанда.

В действительности убийство эрцгерцога было совершено молодым боснийским террористом Гаврилой Принципом, который, строго говоря, сербом в тогдашнем понимании этого слова не был. Сербами считались лишь подданные сербского короля, а Принцип был подданным Австро-Венгрии. Исторический анализ обстоятельств, предшествующих этому преступлению, и его самого приводит к выводу, что убийство эрцгерцога было не случайностью, а тщательно продуманным заключительным этапом по развязыванию агрессии в отношении Сербии и России. Всё больше фактов заставляют с высокой долей вероятности предполагать, что ответственность за это убийство лежит прежде всего на Вене и Берлине.

Сараевское преступление нельзя рассматривать в отрыве от агрессивных планов Австро-Венгрии в отношении Сербии, которые влиятельная венская партия войны окончательно утвердила в 1908 г. Уничтожение Сербии как самостоятельного государства было нужно Вене для своего утверждения на Балканах. Разгром главного союзника России на Балканах должен был означать окончательное её вытеснение из этого региона. В январе 1909 г. во время Боснийского кризиса начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал пехоты Франц Конрад фон Гётцендорф и министр иностранных дел граф Эренталь активно обсуждали предстоящее нападение на Сербию. На совещании 21 декабря (4 января) было признано необходимым решить конфликт с Сербией «силой оружия». Эренталь выдвинул план раздела Сербии между Австрией, Болгарией и Румынией. Тем не менее Вена не была готова одна начинать войну против Сербии из-за опасения русского вмешательства. Ключ от мирного решения конфликта лежал в Берлине, а не в Вене. Император Вильгельм II всемерно поощрял агрессивные действия своего союзника. В январе – марте 1909 г. шла активная переписка между Мольтке и Конрадом о взаимодействии в случае начала войны Австрии с Сербией или Россией. Мольтке обещал австрийскому командованию военную помощь и в случае прямого нападения России на Австрию, и даже в том случае, если Россия вмешается в австро-сербский конфликт.

В начале 1914 г. начальник Генштаба Конрад фон Гётцендорф на военном совете предложил императору начать «превентивную» войну против Сербии, заявляя, что тем самым удастся избежать большой европейской войны и вытеснить Россию с Балкан. В этом Конрад имел полную поддержку германского императора, который 8 июня 1914 г., за 20 дней до Сараевского убийства, успокаивал Вену: «Скоро начнётся третья Балканская война, в которой мы примем участие. Она объясняется огромными военными приготовлениями русских и французов». Примечательно, что 27 лет спустя подобной же ложью будет оправдывать нападение на СССР геббельсовская пропаганда.

Конрад фон Гётцендорф, Потиорек, эрцгерцог Фридрих, граф Эренталь (скончался в 1912 г.) принадлежали к влиятельной «военной партии» при венском Дворе, ставившей своей целью военный разгром Сербии и включение ее в состав империи. Конрад подчеркивал: «Даже небольшая, но самостоятельная Сербия — опасна». В 1913 г. планы Конрада в отношении Белграда стали ещё более радикальными: «Войну с Сербией следует считать основой нашей политики и вести ее надо до конца, т. е. до уничтожения Сербии как государства».

«Военная партия» являлась тайным врагом наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда, так как тот был убежденным противником войны на Балканах. Особенно Франц Фердинанд опасался войны с Россией. Ещё в 1907 г. он лично инструктировал назначенного послом в Петербурге графа Леопольда фон Берхтольда: «Скажите в России каждому, с кем будете иметь возможность поговорить, что я – друг России и её Государя. Никогда австрийский солдат не стоял против русского солдата с оружием в руках... Мы должны быть добрыми соседями. Я одобряю старый союз трёх императоров». В частном письме эрцгерцог признавался: «Полное согласие с Россией в союзе трёх императоров — есть основание мира и монархического принципа. В этом — мой идеал, которым я одушевлен и за который я буду бороться всею своею мощью».

Эрцгерцог Франц Фердинанд представлял для военной партии прямую угрозу. Русский военный агент Марченко считал его человеком с «сильным характером, умеющим достигать того, чего он хочет»[1]. Можно было не сомневаться, что, как только он станет императором, все представители «военной партии» лишатся своих должностей. Эрцгерцог, в отличие от многих представителей австро-венгерской верхушки, не принадлежал к числу безоговорочных сторонников Германии.

Накануне очередной встречи с кайзером в Конопиште летом 1914 г. Франц Фердинанд публично заявил, что Вильгельм II проводит великодержавную политику, игнорируя интересы Австро-Венгрии. «Немцы заботятся только о себе», — сказал в раздражении эрцгерцог, и эта колкая фраза облетела всю Европу. Кайзер не простил австрийскому престолонаследнику дерзости даже после его кончины. Примечательно, что вслед за кайзером Франц Фердинанд вызывал нескрываемую ненависть у Адольфа Гитлера, который называл его в «Майн Кампф» «внутренним врагом» и «самым видным другом славянства». По всей видимости, взаимная неприязнь проявилась в полной мере во время встречи кайзера Вильгельма II с эрцгерцогом Францем Фердинандом в его чешской охотничьей резиденции Конопиште, имевшей место 4 (17) октября 1913 г. О содержании переговоров до сих пор точно не известно, но, по мнению ряда влиятельных современников и поздних исследователей, речь на них шла о нападении на Сербию и возможной войне с Россией. Вильгельм II заявил эрцгерцогу, что «опасность исходит от возможного союза всех славянских элементов на Балканах», а это заставляет Германию и Австрию «поддерживать тесные связи с неславянскими балканскими государствами». Сербия, по мнению кайзера, должна подчиниться общегерманской силе. Австро-венгерский престолонаследник не поддержал агрессивные планы Вильгельма II, что, вполне вероятно, предопределило Сараевское убийство.

Однако, как известно, в Сараевском убийстве Вена и Берлин обвинили Сербию, что и стало поводом для развязывания мировой войны. Но насколько Белграду было выгодно убийство Франца Фердинанда? Конечно, если исходить из предположения, что Сербия якобы претендовала на ведущую роль среди южных славян, а эрцгерцог Франц Фердинанд собирался их активно использовать для укрепления империи, то можно предположить, что его устранение было выгодно Белграду. Однако такие умозаключения на деле беспочвенные. Правящие круги Сербии, даже если среди них и имелись «великодержавные» настроения, не могли не понимать, что последствием убийства австрийского престолонаследника будет полный триумф в Вене «военной парии» и, как следствие этого, неминуемая и заранее обреченная на поражение война с Австро-Венгрией. Причём заступничество России в такой ситуации было совсем для Сербии не гарантировано. Поэтому для Белграда было жизненно важным не только не участвовать в покушении на эрцгерцога, но и любой ценой его не допустить. Собственно, именно так и вело себя сербское правительство. Когда до него дошли слухи о предстоящем покушении, оно поручило своему посланнику в Вене Й. Йовановичу предупредить австро-венгерского министра финансов графа Билинского о грозящей эрцгерцогу опасности. 21 июня 1914 г. (по н. ст.), то есть за неделю до убийства, такая встреча имела место. Сербский посланник заявил, что «...для Наследника имеется риск пострадать от воспаленного общественного мнения в Боснии и Сербии. Возможно, с ним случится некий несчастный случай. Его путешествие может привести к инцидентам и демонстрациям, которые Сербия будет осуждать, но это будет иметь фатальные последствия для австро-сербских отношений». Билинский это предупреждение проигнорировал, отделавшись общими фразами, что «он надеется, что этого не случится». Считается полностью доказанным участие в убийстве влиятельной сербской тайной организации «Единение или смерть». Она была создана 9 мая 1911 г. в Белграде десятью старшими офицерами Сербской армии. Фактическим лидером организации стал начальник Осведомительного отдела Генерального штаба полковник Драгутин Димитриевич, носивший псевдоним «Апис» («Священный бык»). На совести этого офицера, как и большинства основателей «Чёрной руки», было злодейское убийство в 1903 г. короля Сербии Александра Обреновича и его супруги королевы Драги, так как те придерживались проавстрийской ориентации. После чего на сербский престол был возведён король-русофил Петр I Карагеоргиевич.

Считается, что «Чёрная рука» была связана с боснийской террористической организацией национально-демократического толка «Млада Босна» («Молодая Босния»), к которой принадлежал и Г. Принцип. С нею, в свою очередь, поддерживали контакты Л. Троцкий и К. Радек. Однако связь «Черной руки» с «Младо Босна» представляется весьма сомнительной. «Черная рука» была правой монархическо-православной организацией, в основе которой лежала идея «Великой Сербии». «Младо Босна», наоборот, имела национально-демократическую идеологию, близкую к анархо-коммунистам. Она основывалась на внеэтническом и внеконфессиональном югославянстве (Принцип называл себя на допросе не сербом, а югославом), основой которого должна была быть левая идеология. Никакого отношения ни к сербскому национализму, ни к Сербии как государству эта «колония» не имела. Более того, Принцип вспоминал в тюрьме, что сербские националисты часто его критиковали и даже угрожали ему расправой. Участники Сараевского преступления не только не были православными, но и воинствующими атеистами. Принцип в тюрьме незадолго до смерти утверждал, что твердо помнит, что не верил в Бога, даже когда был ребенком. Когда судья спросил его, верит ли он в Бога, Гаврило только улыбнулся; когда судья спросил его, не потому ли он убил Франца Фердинанда, что эрцгерцог верил в Бога, Принцип сказал, что этот вопрос для него полностью безразличен.

«Младо Босна» состояла из подданных Австро-Венгрии и действовала на ее территории. А это значит, что она не могла не находиться под пристальным вниманием австрийских спецслужб. Если к убийству Франца Фердинанда были причастны австро-венгерские и германские правящие круги, они могли легко использовать через свою агентуру боевиков «Младо Босны», которые, разумеется, не подозревали об истинных организаторах преступления. Тем не менее «сербская» версия стала основной и единственной на процессе над убийцами эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги. Она основывалась на «доказательствах», добытых австрийским обвинением, которые представлены так и не были. Несмотря на то, что у австро-венгерских властей были неограниченные возможности давления на подсудимых, которыми они в полной мере пользовались, ими не было добыто ни одного доказательства, свидетельствующего о причастности к убийству сербского и тем более русского правительств. Об этом недвусмысленно свидетельствовал специальный представитель МИД Австро-Венгрии, посланный расследовать Сараевское преступление, Ф. фон Визнер, сообщивший в своей телеграмме в Вену от 10 июля 1914 г.: «Даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении либо участвовало в его осуществлении, в подготовке и предоставлении оружия, невозможно».

Древняя максима «ищи кому выгодно» однозначно указывает на венских и берлинских врагов эрцгерцога Франца Фердинанда как на главные стороны, заинтересованные в его физическом устранении. Историк В. Н. Воронин полагает: «Наиболее вероятно, что убийство в Сараево было прямо подготовлено австрийской военной партией, которую возглавлял генерал Конрад фон Гётцендорф. Целью этой провокации было обвинение Белграда в терроризме и последующее территориальное расчленение Сербии». Сын убитого летом 1914 г. эрцгерцога, герцог Макс Гогенберг не сомневался, что к убийству его отца причастен Берлин.

Враги убитого эрцгерцога Франца Фердинанда торжествовали. Одному из них, маркизу А. Ф. фон Монтенуово, приписывают следующее признание: «Нам давно нужен был предлог, чтобы поставить Сербию на место — в углу, на коленях, и Франц Фердинанд дал нам его. Теперь его задача в этом мире окончена». Даже если маркиз их не произносил, они очень точно отражают реакцию на гибель эрцгерцога со стороны большей части венского Двора.

Между тем теракт в Боснии был осужден всеми державами. Монархические Дома Европы погрузились в глубокий траур. На похороны в Вену собрались ехать представители всех европейских монархов. Император Николай II поручил ехать в Вену Великому князю Николаю Николаевичу. От имени Государя в Вену был послан роскошный погребальный венок из белых лилий, роз и пальм. Кайзер Вильгельм прервал своё участие в гонках яхт по Кильскому каналу, но, как выяснилось, лишь для того, чтобы проконтролировать развязывание большой войны. Эта цель, разумеется, тщательно скрывалась от мирового сообщества. Более того, Вильгельм II отказался участвовать в похоронах убитого эрцгерцога. Берлинская пресса муссировала слухи, что причиной этого является недовольство кайзером «воинственными заявлениями» графа Бертхольда и австро-венгерских генералов.

Внезапно из Хофбурга пришло извещение, что похороны Франца Фердинанда пройдут частным образом в дворцовой церкви замка Арштеттена, жилой резиденции эрцгерцога, в отсутствии представителей царствующих династий и иностранных послов, якобы из-за «угрозы повторения теракта». Вторым официальным объяснением такого странного решения стало «плохое самочувствие» императора Франца Иосифа. На самом деле к тому времени австрийский император вполне излечился от бронхита, мучившего его весной. Дело было, конечно, не в его болезни, а в нежелании официальной Вены превращать похороны в обыкновенную траурную церемонию, где все собравшиеся представители иностранных держав, в том числе и Сербии, являлись как бы соболезнующей стороной. Между тем в Вене готовили Сербии роль главной виновницы совершенного злодеяния.

19 июня (2 июля) 1914 г. император Франц Иосиф писал кайзеру Вильгельму: «Покушение на моего бедного племянника есть прямое следствие продолжающейся агитации русских и сербских панславистов, единственной целью которых является ослабление Тройственного союза и разрушение моей Империи. Нет сомнений, что кровавое убийство в Сараево является не действием одиночки, но хорошо организованным заговором, нити которого ведут в Белград. И если, по всей видимости, невозможно доказать причастность к нему сербского правительства, то можно не сомневаться, что его политика по объединению всех южных славян под сербским флагом способствует преступлениям такого рода. Сербия должна быть устранена как политический фактор на Балканах».

Позиция Вены нашла в Берлине полную поддержку, и не вызывает сомнений, что она была согласована с ним заранее. Уже в день убийства эрцгерцога в официальном сообщении германского МИДа утверждалось: «28 июня с. г. Наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга герцогиня фон Гогенберг были убиты из револьвера членом сербской шайки заговорщиков. Расследование преступления, произведённое австро-венгерскими властями, доказало, что заговор на жизнь эрцгерцога Франца Фердинанда был подготовлен и разработан в Белграде при участии сербских официальных лиц; при осуществлении его пущено было в ход оружие из государственного сербского склада». 17 (30) июня император Вильгельм II на докладе своего посла в Вене графа Г. фон Чиршки написал: «С сербами нужно покончить возможно скорее. Теперь или никогда».

Кайзер заверил Франца-Иосифа в своей готовности поддержать усилия австро-венгерского правительства «помешать созданию новой балканской лиги под патронажем России, острие которого направлено против Австро-Венгрии». Берлин с самых первых дней конфликта был заинтересован в скорейшем развязывании войны против Сербии. 2 (15) июля статс-секретарь иностранных дел Германии Г. фон Ягов телеграфировал германскому послу в Лондоне князю К.М. фон Лихновскому: «Дело идет сейчас о высокополитическом вопросе, может быть, о последней возможности нанести великосербскому движению смертельный удар при сравнительно благоприятных условиях. Если Австрия упустит этот случай, она потеряет всякий престиж и станет в нашей группе еще более слабым фактором».

22 июня (5 июля) в Потсдаме Вильгельм II заявил австро-венгерскому послу графу С. Сечени: «Не нужно долго ждать с началом боевых действий. Позиция России будет, конечно, враждебной, но мы к этой возможности долго готовились, и Австрия может быть уверена, что, если даже начнётся война между Австрией и Россией, Германия останется верной своей союзнице. Россия к тому же не готова к войне». То есть германский император прямым текстом призывал австрийцев напасть на Сербию, обещая всемерную поддержку. 24 июня (7 июля) на заседании австрийского совета министров граф Бертхольд заявил, что «пора поставить сербов в положение, когда они не смогут больше вредить. Императорское правительство Германии обещало, безусловно, помочь Австрии в войне против сербов. Поединок с Сербией может привести к войне с Россией», но «будет лучше, если война начнётся теперь же, потому что Россия со дня на день становится все более влиятельной на Балканах».

Император Франц-Иосиф приказал составить для Сербии жёсткий ультиматум, в котором велел выдвинуть конкретные требования. Вильгельм II рекомендовал союзнику, чтобы эти требования были «очень ясные и очень категорические»[2].

Таким образом, Германия не только не хотела останавливать своего союзника Австро-Венгрию, но наоборот, всячески подталкивала его к войне.

Однако, решившись расправиться с Сербией, правящие круги Германии и Австро-Венгрии предприняли всё возможное, чтобы скрыть свои агрессивные приготовления. Дипломатическому корпусу в Вене и Берлине были даны такие успокаивающие заверения, что многие из них отправились в отпуск. Не был исключением и русский посол в Вене Н. И. Шебеко, которого Бертхольд заверил, что Сербии будут предъявлены «совершенно приемлемые требования», «не имеющие ничего унизительного для ее национального самосознания», после чего посол счёл возможным выехать в Россию. Подобные же заверения были сделаны австрийцами французскому и английскому послам.

Между тем сербское правительство, обеспокоенное грозным затишьем, 7 (20 июля) обратилось к австро-венгерскому правительству с официальным заявлением, в котором выразило готовность «принять всякую просьбу Австро-Венгрии в связи с сараевским преступлением». Это заявление было оставлено официальной Веной без ответа. Поздно вечером 10 (23) июля посланник Австро-Венгрии в Белграде барон В. Гизль фон Гизлингер вручил сербскому правительству вербальную ноту, содержащую ультиматум. Когда в Белграде ознакомились с текстом этого ультиматума, то были поражены его крайним цинизмом и жёсткостью. Австрийцы требовали от Сербии следующего: 1) торжественно публично осудить всякую агитацию и пропаганду против Австрии, изложив это осуждение в специальном печатном органе и приказе короля для армии, 2) закрыть все антиавстрийские издания, 3) исключить из школьной программы все антиавстрийские высказывания, 4) уволить всех офицеров и должностных лиц, замеченных в антиавстрийской пропаганде, причем списки этих лиц должны были быть составлены австро-венгерскими офицерами, 5) допустить на сербскую территорию силовые структуры Австро-Венгрии для подавления движений, «направленных против территориальной целостности Австро-Венгрии», 6) допустить австро-венгерские следственные органы для расследования сараевского убийства. Вербальная нота заканчивалась грозной фразой: «австро-венгерское правительство ожидает от королевского правительства до шести часов вечера в субботу 12/25 текущего месяца», то есть на выполнение всех поставленных австрийцами условий Сербии отводилось 48 часов.

Текст ультиматума фактически предполагал капитуляцию Сербии. Более того, Австро-Венгрия известила остальные державы о своем ультиматуме только 11 (24) июля, то есть к самому окончанию срока ультиматума. Таким образом, австро-венгерское правительство сделало все, чтобы мирное посредничество других европейских держав стало невозможным. Предъявляя ультиматум, в Вене и в Берлине рассчитывали, что Сербия сдастся без боя, что резко бы улучшило позиции германского блока перед началом большой войны. За спиной австро-венгерского ультиматума, безусловно, стояла Германия. В Берлине получили его экземпляр текста ещё 9/22 июля, и германское правительство прекрасно было о нём осведомлено. 10/23 июля Вильгельм II на полях телеграммы фон Ягова оставил помету в своём стиле, в которой совершенно недвусмысленно определил Сербию как «банду грабителей, которых нужно прибрать к рукам за их преступления».

Рано утром 11 (24) июля 1914 г. С.Д. Сазонов сообщил Государю по телефону об австрийском ультиматуме Сербии. В тот же день сербский наследный принц Александр направил Государю телеграмму, полную трагической неизбежности катастрофы и мольбы о помощи: «Мы не можем защищаться. Поэтому молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее. Ваше Величество дало нам столько доказательств Своего драгоценного благоволения, что мы твёрдо верим, что этот призыв найдёт отклик в Его славянском благородном сердце. Я являюсь выразителем чувств сербского народа, который в эти трудные времена молит Ваше Величество принять участие в судьбах Сербии».

В той же телеграмме принц Александр подчеркнул, что он убеждён в скором нападении Австро-Венгрии на его страну, но при этом выразил готовность пойти на самые большие уступки австрийским требованиям. Вечером 11/24 июля королевич явился в русскую миссию в Белграде и выразил своё отчаяние по поводу австрийского ультиматума. Он сказал первому секретарю миссии В.Н. Штрандтману, что «возлагает все надежды на Государя Императора и Россию, только могучее слово коей может спасти Сербию».

Император Николай II, получив сербскую депешу, находился в затруднительном положении, ведь «Россию не связывало с Сербией ни одно формальное соглашение – ни политическое, ни военное. Но в силу своего исторического призвания, в силу сознаваемых ее исторических задач она не могла не прийти на помощь, не оказать свое благотворное содействие братской стране в столь трудное для нее время».

Ещё до получения телеграммы от королевича Сазонов принял посла Австро-Венгрии в Петрограде графа Ф. Сапари и в жесткой форме заявил ему: в России прекрасно понимают, что в Вене решили «начать войну против сербов» и тем самым «создали весьма серьёзную ситуацию». Сапари понял, что под «серьёзной ситуацией» Сазонов имел в виду оказание военной помощи Сербии. В тот же вечер австрийский посол отправил графу Берхтольду такую тревожную телеграмму, что в Вене поняли: военное столкновение с Россией вполне возможно. Через несколько часов официальная точка зрения Петербурга была доведена до германской стороны.

14 (27) июля граф Бертхольд сообщил императору Францу Иосифу, что сербские войска напали на австрийскую погранзаставу в районе Темеш-Кубина. Это была откровенная ложь, которая вскоре была опровергнута тем же Берхтольдом. В Австро-Венгрии началась мобилизация, её войска стягивались к сербской границе.

12 (25) июля Император Николай II провел в Красном Селе совещание Совета министров, посвященное австро-венгерскому ультиматуму Белграду. Николай II заявил, что он готов поддержать Сербию, хотя бы для этого пришлось объявить мобилизацию и начать военные действия, но не ранее перехода австрийскими войсками сербской границы. В тот же день Сазонов подал Николаю II докладную записку, в которой утверждал, что за ультиматумом Вены стоит Берлин и что он преследует одну цель: «совершенно уничтожить Сербию и нарушить политическое равновесие на Балканах».

12 (25) июля Сербия ответила на австро-венгерский ультиматум в самых примирительных тонах, приняв обязательство закрыть все антиавстрийские газеты и запретить все организации, направленные против Австро-Венгрии, провести самое тщательное расследование участия своих подданных в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда.

Узнав о содержании сербской ноты, английский министр иностранных дел сэр Э. Грей сказал германскому послу в Лондоне князю Лихновскому, что «сербский ответ пошёл навстречу австрийскому демаршу дальше, чем можно было ожидать». Это, по словам Грея, стало результатом того примирительного воздействия, который Петербург оказал на Белград. Для Вены и особенно Берлина крайне примирительный, уступчивый, но всё же отказ Белграда от принятия условий ультиматума стал не лучшим развитием событий. С одной стороны, ответ сербского правительства ставил германский блок в затруднительное положение: нападение на Сербию в таких условиях выглядело бы явным немотивированным нападением. С другой стороны, Вильгельм II и его австрийский союзник явно рассчитывали на то, что Сербия просто капитулирует перед лицом войны. Теперь надо было как можно быстрее ее разгромить. Вена демонстративно отозвала своего посланника барона Гизля из Белграда. Вильгельм II горячо приветствовал австрийскую решимость: «Так как вся эта так называемая великая сербская держава является бессильной и так как все славянские народы подобны ей, следует твердо идти к намеченной цели».

13 (26) июля в Австро-Венгрии началась мобилизация против Сербии. В тот же день по всей территории Европейской России, кроме Кавказа, было введено «Положение о подготовительном к войне периоде».

Но Государь не оставлял ещё надежды спасти мир путём переговоров с императором Вильгельмом. Царь понимал, что в данной обстановке кайзер фактически один руководит действиями как Германии, так и Австро-Венгрии. С другой стороны, Вильгельм II был связан с Николаем II давними и, как утверждал кайзер, дружественными отношениями. Телеграммы Николая II, посланные Вильгельму, наполнены искренностью, сознанием ответственности перед своей страной, поиском компромисса и призывом к миру. Телеграммы кайзера, наоборот, полны жажды расправы, безапелляционных суждений и холодного вероломства, прикрытого возвышенной патетикой. Германский император изо всех сил толкал Австро-Венгрию к войне, а внешне примирительный тон его телеграмм предназначался для того, чтобы успокоить Петербург и отсрочить оборонительные мероприятия русского военного командования. При этом в самой Германии 13 (26) июля начали возвращать войска из лагерей, была введена охрана железных дорог, организована закупка зерна в районах сосредоточения армии, то есть рейх начал непосредственные подготовительные мероприятия к войне.

14 (27) июля Государь направил принцу Александру ответную телеграмму, в которой выразил свою полную поддержку Сербии: «Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все Наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же вопреки Нашим самым искренним желаниям Мы в этом не успели, Ваше Высочество, можете быть уверены в том, что Россия не останется равнодушной к участи Сербии. НИКОЛАЙ».

Получив эту телеграмму от 1-го секретаря миссии в Белграде В.Н. Штрадтмана, глава сербского правительства Никола Пашич перекрестился и воскликнул: «Господи, Великий, Милостивый Русский Царь! Какое утешение!»

В тот же день 14 (27) июля, когда Государь дал принцу Александру гарантии своей помощи, он послал С.Д. Сазонову письмо следующего содержания: «Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю и вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией. Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых последствий. Попробуйте сделать этот шаг сегодня — для доклада для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла».

Однако Берлин был озабочен совсем иными проблемами, главной из которых было, как сделать так, чтобы виновной в неизбежной войне мир бы признал Россию. Рейхсканцлер Т. Бетман-Гольвег в послании президенту Прусского ландтага выразился по этому поводу предельно ясно: «Если разразится европейская война, то единственной виновной в ней будет Россия».

15 (28) июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. В Петербурге стало также известно, что на русской границе развернуто 8 австро-венгерских корпусов. Военные настойчиво просили Государя объявить всеобщую мобилизацию. Такое согласие первоначально было им дано. В телеграмме Великому князю Николаю Николаевичу 15 (28) июля начальник Генерального штаба генерал Н.Н. Янушкевич секретно сообщал: «Сообщается для сведения: семнадцатого/тридцатого июля будет объявлено первым днем нашей обшей мобилизации. Объявление последует установленною телеграммою». Однако 16 (29) июля Государь подписал указ только о мобилизации четырёх военных округов: Одесского, Киевского, Московского, Казанского, то есть округов, приграничных с Австро-Венгрией, а также Балтийского и Черноморского флотов. Разъяренный Вильгельм II написал на полях донесения: «И это мера защиты от Австрии, которая не собирается нападать на него!».

В тот же день кайзер направил Царю телеграмму, в которой утверждал, что Австрия не стремится к каким-либо территориальным завоеваниям за счёт Сербии: «Поэтому я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в саму ужасную войну, какую ей приходилось видеть». Продолжая обманывать Царя, чтобы выиграть время, Вильгельм II обещал воздействовать на Вену, с целью «достижения удовлетворительного соглашения с Вами», но при этом требовал от России отказаться от «любых военных приготовлений».

В Вене также реагировали на мобилизацию русских войск на своих границах весьма болезненно. В беседе с Сазоновым граф Сапари пытался убедить министра, что «мобилизация австрийских южных корпусов не угрожает России». В свою очередь, Сазонов заявил: «Я могу самым официальным образом заверить Вас, что мобилизация эта [русских военных округов] не имеет цель произвести нападение на Австрию. Наши войска будут просто стоять в боевой готовности в ожидании того момента, когда балканские интересы России будут нарушены».

Тем более частичная русская мобилизация на австро-венгерской границе ни коем образом не угрожала Германии. 29 июля германский посол Пурталес на аудиенции у Сазонова зачитал телеграмму Бетмана-Гольвега, в которой тот в резкой форме потребовал от России немедленного прекращения всех военных приготовлений. «В противном случае, – говорилось в телеграмме, – Германии придется объявить мобилизацию, а в таком случае с ее стороны немедленно последует нападение».

В тот же день Император Николай II в ответной телеграмме кайзеру выразил надежду, что его посредничество приведёт к смягчению ситуации: «В этот особенно серьёзный момент я прибегаю к Вашей помощи. Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое Мною, безмерное. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на Меня давлению, Я буду вынужден принять крайние меры, которые поведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю Вас во имя нашей дружбы сделать всё возможное в целях недопущения Ваших союзников зайти слишком далеко».

О.В. Айрапетов замечает по этому поводу: «Николай II колебался. Положение России было двойственным — предлагая переговоры, обращаясь к Германии с просьбой о посредничестве в австро-сербском конфликте, она не могла отказаться от подготовки к войне. Опыт 1904–1905 гг. доказывал, насколько опасным может быть превентивный удар».

Утром 29 июля австро-венгерская армия пересекла границу Сербии, вторглась на ее территорию. Тяжёлые орудия Skoda произвели жестокий артобстрел мирных районов Белграда. В тот же день 16 (29) июля королевич Александр в ответной телеграмме Николаю II писал: «Тяжкие времена не могут не скрепить уз глубокой привязанности, которыми связана Сербия святой славянской Русью, и чувства вечной благодарности за помощь и защиту Вашего Величества будут свято храниться в сердцах всех сербов».

Император Николай II предложил кайзеру передать австро-сербский вопрос Гаагской конференции, «чтобы избежать кровопролития». Между тем русский Генштаб был очень обеспокоен объявлением лишь частичной мобилизации. Это грозило заблокировать мобилизацию всеобщую в случае её надобности. Отмена мобилизации могла привести к коллапсу на железных дорогах. Военные указывали на крайнюю опасность существующего положения: война рядом с границами России шла уже три дня, а в России никаких мобилизационных мер не принималось. Военное ведомство настойчиво просило Государя объявить начало всеобщей мобилизации.

Однако Государь до последнего не терял надежды договориться с императором Вильгельмом. Он решил послать в Берлин графа И.Л. Татищева, которого кайзер хорошо знал.

Россия была готова идти на самые крайние уступки, лишь бы не допустить войны. 17 (30) июля Государь принял в Царском Селе С.Д. Сазонова и передал ему для прочтения последнюю телеграмму императора Вильгельма: «Графу Пурталесу было предписано обратить внимание Вашего правительства на опасность и серьёзные последствия, которые может повлечь за собой мобилизация. То же самое я говорил в моей телеграмме Вам. Австрия мобилизовала только часть своей армии и только против Сербии. Если, как видно из Вашего сообщения и Вашего правительства, Россия мобилизуется против Австрии, то моя деятельность в роли посредника, которую Вы мне любезно доверили и которую я принял на себя по Вашей усиленной просьбе, будет затруднена, если не станет совершенно невозможной. Вопрос о принятии того или другого решения ложится теперь всей своей тяжестью исключительно на Вас, и Вы несёте ответственность за войну или мир».

Комментируя это послание кайзера, Николай II сказал Сазонову: «Он требует от меня невозможного. Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация была начата раньше русской, и теперь требует прекращения нашей, не упоминая ни словом об австрийской. Вы знаете, что я уже раз задержал указ о мобилизации и затем согласился лишь на частичную. Если бы я теперь выразил согласие на требование Германии, мы стояли бы безоружными против мобилизованной австро-венгерской армии. Это – безумие». Сазонов заявил: «Я считаю, что война неизбежна». Министр, ссылалась на военных, убеждал Государя объявить немедленно всеобщую мобилизацию. Император срывающимся голосом ответил: «Подумайте об ответственности, которую Вы предлагаете взять на себя. Это приведёт к гибели сотен тысяч русских людей». Сазонов ответил, что на Государя не ляжет ответственность за драгоценные жизни, которые унесёт война, так как он этой войны не хотел, ни он сам, ни его правительство. Воцарилось тягостное молчание. Наконец, Николай II сказал: «Вы правы. Для нас ничего не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба моё приказание о мобилизации».

Сазонов вспоминал впоследствии: «В тяжелые дни, предшествовавшие войне с Германией, когда уже всем было ясно, что в Берлине было решено поддержать всей мощью притязания Австрии на господство на Балканах и что нам не избежать войны, мне привелось узнать Государя со стороны, которая при нормальном течении политических событий оставалась малоизвестной. Я говорю о проявленном им тогда глубоком сознании его нравственной ответственности за судьбу России и за жизнь бесчисленных его подданных, которым европейская война грозила гибелью. Этим сознанием он был проникнут весь, и им определялось его состояние перед началом военных действий».

Вечером 17 (30) июля в России была объявлена всеобщая мобилизация. На самом деле скрытая всеобщая мобилизация началась в Германии до получения сведений о всеобщей русской. Мольтке отдал о ней приказ в 7 час. 45 мин. утра 31 июля, а сведения о начавшейся мобилизации в России поступили в Берлин только в 11 час. 40 мин. Таким образом, и в этом вопросе Берлин по обыкновению лгал.

18 (31) июля 1914 г. германский посол граф Ф. фон Пурталес по его просьбе был принят Императором Николаем II на Нижней даче петергофской Александрии. Встретив германского посла весьма дружественно, Царь спросил его, не имеет ли он каких-либо поручений из Берлина? Пурталес сообщил Государю, что император Вильгельм поставлен в очень тяжёлое положение опубликованием указа о всеобщей мобилизации русской армии. Позже посол вспоминал: «Царь спокойно выслушал меня, не выдавая ни малейшим движением мускула, что происходит в его душе… У меня получилось впечатление, что мой высокий собеседник в необычайной манере одарён самообладанием». Пурталес пытался доказать, что единственное, что может предотвратить ещё войну, это отмена русской мобилизации. На это Николай II возразил, что отданные приказы невозможно отменить и что посол должен был бы это знать сам, как бывший офицер. Затем Государь в более жёсткой форме указал Пурталесу, что Германия должна оказать сильное давление на Вену. Германский посол ещё раз повторил своей мнение, что примирение в Европе невозможно, если Россия не отменит своей мобилизации. На это Царь ответил, что в таком случае помочь может лишь Господь Бог. Беседуя с Пуратлесом, Николай II уже знал из сообщений посла в Берлине С.Н. Свербеева, что мобилизационные меры «в Германии против нас в полном ходу».

Около 17 часов следующего дня 19 июля (1 августа) Пурталес снова по его просьбе был принят в здании МИД на Дворцовой площади С.Д. Сазоновым. Русский министр понял, с какой целью пришёл к нему представитель Германии. «Он, вероятно, привезёт мне объявление войны», – сказал Сазонов своему помощнику барону М.Ф. Шиллингу и не ошибся. После очередного отказа Сазонова на требование Пурталеса отменить мобилизацию посол дрожащими руками передал ноту германского правительства, в которой говорилось: «Ввиду того, что Россия отказалась удовлетворить это пожелание и выказала этим отказом, что ее выступление направлено против Германии, я имею честь по приказанию моего Правительства сообщить Вашему Превосходительству нижеследующее: Его Величество Император, мой Августейший Повелитель, от имени Империи принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией».

В 22 час. 55 мин. Император Николай II получил последнюю телеграмму от императора Вильгельма II: «Вчера я указал Вашему правительству единственный путь, которым можно избежать войны. Несмотря на то, что я требовал ответа сегодня к полудню, я еще до сих пор не получил от моего посла телеграммы, содержащей ответ Вашего правительства. Ввиду этого я был принужден мобилизовать свою армию. Немедленный, утвердительный, ясный и точный ответ от Вашего правительстваединственный путь избежать неисчислимые бедствия. <…> Я должен просить Вас немедленно отдать приказ Вашим войскам ни в коем случае не пересекать нашей границы. Вилли».

Таким образом, император Вильгельм хотел, чтобы Россия отказалась от мобилизации, предоставила возможность Австро-Венгрии расправиться с Сербией и наблюдала при этом мобилизацию германской армии. Последняя телеграмма кайзера была послана с опозданием и пришла в Петергоф уже после объявления Германией войны России. На подлиннике телеграммы рукой Императора Николая II написано: «Получена после объявления войны».

Вильгельм II хорошо осознавал, что его действия в отношении России являются прямой агрессией. Его неуклюжие попытки самооправдания и лживые обвинения, какие им были предприняты после нападения на Россию, лишь подтверждают это. 2 августа 1914 г. император Вильгельм довёл до всех своих дипломатических представителей информацию о том, что он отдал приказ о мобилизации «вследствие внезапного нападения, произведённого русскими войсками на германскую территорию. Таким образом, Германия находится в состоянии войны с Россией». Под этим сообщением Государь лаконично написал: «И тут ложь».

 

[1] Секретный доклад военного агента в Вене полковника М. К. Марченко // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 755. Л. 12.

[2] Баиов А. К. Указ. соч. С. 67.

Автор: Admin

Автор: П. В. Мультатули

Известие об убийстве наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда застало Императора Николая II в Финских шхерах, где он отдыхал с семьёй на борту яхты «Штандарт». Царь отнёсся к нему со всей серьёзностью и приказал немедленно возвращаться в Кронштадт. Незамедлительно прервал свой отпуск и министр иностранных дел С. Д. Сазонов. 16 (29) июня 1914 г. Императору Николаю II было доложено содержание расшифрованной телеграммы от военного агента в Вене, полковника, барона А. Г. Винекена, которая поступила в Петербург накануне 15 (28) июня. В ней говорилось: «Сегодня утром в Сараево убиты выстрелами из револьвера наследник престола и его супруга. Убийца – серб». Так в Россию пришло известие об убийстве в главном городе Боснии Сараево наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Франца Фердинанда.

В действительности убийство эрцгерцога было совершено молодым боснийским террористом Гаврилой Принципом, который, строго говоря, сербом в тогдашнем понимании этого слова не был. Сербами считались лишь подданные сербского короля, а Принцип был подданным Австро-Венгрии. Исторический анализ обстоятельств, предшествующих этому преступлению, и его самого приводит к выводу, что убийство эрцгерцога было не случайностью, а тщательно продуманным заключительным этапом по развязыванию агрессии в отношении Сербии и России. Всё больше фактов заставляют с высокой долей вероятности предполагать, что ответственность за это убийство лежит прежде всего на Вене и Берлине.

Сараевское преступление нельзя рассматривать в отрыве от агрессивных планов Австро-Венгрии в отношении Сербии, которые влиятельная венская партия войны окончательно утвердила в 1908 г. Уничтожение Сербии как самостоятельного государства было нужно Вене для своего утверждения на Балканах. Разгром главного союзника России на Балканах должен был означать окончательное её вытеснение из этого региона. В январе 1909 г. во время Боснийского кризиса начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал пехоты Франц Конрад фон Гётцендорф и министр иностранных дел граф Эренталь активно обсуждали предстоящее нападение на Сербию. На совещании 21 декабря (4 января) было признано необходимым решить конфликт с Сербией «силой оружия». Эренталь выдвинул план раздела Сербии между Австрией, Болгарией и Румынией. Тем не менее Вена не была готова одна начинать войну против Сербии из-за опасения русского вмешательства. Ключ от мирного решения конфликта лежал в Берлине, а не в Вене. Император Вильгельм II всемерно поощрял агрессивные действия своего союзника. В январе – марте 1909 г. шла активная переписка между Мольтке и Конрадом о взаимодействии в случае начала войны Австрии с Сербией или Россией. Мольтке обещал австрийскому командованию военную помощь и в случае прямого нападения России на Австрию, и даже в том случае, если Россия вмешается в австро-сербский конфликт.

В начале 1914 г. начальник Генштаба Конрад фон Гётцендорф на военном совете предложил императору начать «превентивную» войну против Сербии, заявляя, что тем самым удастся избежать большой европейской войны и вытеснить Россию с Балкан. В этом Конрад имел полную поддержку германского императора, который 8 июня 1914 г., за 20 дней до Сараевского убийства, успокаивал Вену: «Скоро начнётся третья Балканская война, в которой мы примем участие. Она объясняется огромными военными приготовлениями русских и французов». Примечательно, что 27 лет спустя подобной же ложью будет оправдывать нападение на СССР геббельсовская пропаганда.

Конрад фон Гётцендорф, Потиорек, эрцгерцог Фридрих, граф Эренталь (скончался в 1912 г.) принадлежали к влиятельной «военной партии» при венском Дворе, ставившей своей целью военный разгром Сербии и включение ее в состав империи. Конрад подчеркивал: «Даже небольшая, но самостоятельная Сербия — опасна». В 1913 г. планы Конрада в отношении Белграда стали ещё более радикальными: «Войну с Сербией следует считать основой нашей политики и вести ее надо до конца, т. е. до уничтожения Сербии как государства».

«Военная партия» являлась тайным врагом наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда, так как тот был убежденным противником войны на Балканах. Особенно Франц Фердинанд опасался войны с Россией. Ещё в 1907 г. он лично инструктировал назначенного послом в Петербурге графа Леопольда фон Берхтольда: «Скажите в России каждому, с кем будете иметь возможность поговорить, что я – друг России и её Государя. Никогда австрийский солдат не стоял против русского солдата с оружием в руках... Мы должны быть добрыми соседями. Я одобряю старый союз трёх императоров». В частном письме эрцгерцог признавался: «Полное согласие с Россией в союзе трёх императоров — есть основание мира и монархического принципа. В этом — мой идеал, которым я одушевлен и за который я буду бороться всею своею мощью».

Эрцгерцог Франц Фердинанд представлял для военной партии прямую угрозу. Русский военный агент Марченко считал его человеком с «сильным характером, умеющим достигать того, чего он хочет»[1]. Можно было не сомневаться, что, как только он станет императором, все представители «военной партии» лишатся своих должностей. Эрцгерцог, в отличие от многих представителей австро-венгерской верхушки, не принадлежал к числу безоговорочных сторонников Германии.

Накануне очередной встречи с кайзером в Конопиште летом 1914 г. Франц Фердинанд публично заявил, что Вильгельм II проводит великодержавную политику, игнорируя интересы Австро-Венгрии. «Немцы заботятся только о себе», — сказал в раздражении эрцгерцог, и эта колкая фраза облетела всю Европу. Кайзер не простил австрийскому престолонаследнику дерзости даже после его кончины. Примечательно, что вслед за кайзером Франц Фердинанд вызывал нескрываемую ненависть у Адольфа Гитлера, который называл его в «Майн Кампф» «внутренним врагом» и «самым видным другом славянства». По всей видимости, взаимная неприязнь проявилась в полной мере во время встречи кайзера Вильгельма II с эрцгерцогом Францем Фердинандом в его чешской охотничьей резиденции Конопиште, имевшей место 4 (17) октября 1913 г. О содержании переговоров до сих пор точно не известно, но, по мнению ряда влиятельных современников и поздних исследователей, речь на них шла о нападении на Сербию и возможной войне с Россией. Вильгельм II заявил эрцгерцогу, что «опасность исходит от возможного союза всех славянских элементов на Балканах», а это заставляет Германию и Австрию «поддерживать тесные связи с неславянскими балканскими государствами». Сербия, по мнению кайзера, должна подчиниться общегерманской силе. Австро-венгерский престолонаследник не поддержал агрессивные планы Вильгельма II, что, вполне вероятно, предопределило Сараевское убийство.

Однако, как известно, в Сараевском убийстве Вена и Берлин обвинили Сербию, что и стало поводом для развязывания мировой войны. Но насколько Белграду было выгодно убийство Франца Фердинанда? Конечно, если исходить из предположения, что Сербия якобы претендовала на ведущую роль среди южных славян, а эрцгерцог Франц Фердинанд собирался их активно использовать для укрепления империи, то можно предположить, что его устранение было выгодно Белграду. Однако такие умозаключения на деле беспочвенные. Правящие круги Сербии, даже если среди них и имелись «великодержавные» настроения, не могли не понимать, что последствием убийства австрийского престолонаследника будет полный триумф в Вене «военной парии» и, как следствие этого, неминуемая и заранее обреченная на поражение война с Австро-Венгрией. Причём заступничество России в такой ситуации было совсем для Сербии не гарантировано. Поэтому для Белграда было жизненно важным не только не участвовать в покушении на эрцгерцога, но и любой ценой его не допустить. Собственно, именно так и вело себя сербское правительство. Когда до него дошли слухи о предстоящем покушении, оно поручило своему посланнику в Вене Й. Йовановичу предупредить австро-венгерского министра финансов графа Билинского о грозящей эрцгерцогу опасности. 21 июня 1914 г. (по н. ст.), то есть за неделю до убийства, такая встреча имела место. Сербский посланник заявил, что «...для Наследника имеется риск пострадать от воспаленного общественного мнения в Боснии и Сербии. Возможно, с ним случится некий несчастный случай. Его путешествие может привести к инцидентам и демонстрациям, которые Сербия будет осуждать, но это будет иметь фатальные последствия для австро-сербских отношений». Билинский это предупреждение проигнорировал, отделавшись общими фразами, что «он надеется, что этого не случится». Считается полностью доказанным участие в убийстве влиятельной сербской тайной организации «Единение или смерть». Она была создана 9 мая 1911 г. в Белграде десятью старшими офицерами Сербской армии. Фактическим лидером организации стал начальник Осведомительного отдела Генерального штаба полковник Драгутин Димитриевич, носивший псевдоним «Апис» («Священный бык»). На совести этого офицера, как и большинства основателей «Чёрной руки», было злодейское убийство в 1903 г. короля Сербии Александра Обреновича и его супруги королевы Драги, так как те придерживались проавстрийской ориентации. После чего на сербский престол был возведён король-русофил Петр I Карагеоргиевич.

Считается, что «Чёрная рука» была связана с боснийской террористической организацией национально-демократического толка «Млада Босна» («Молодая Босния»), к которой принадлежал и Г. Принцип. С нею, в свою очередь, поддерживали контакты Л. Троцкий и К. Радек. Однако связь «Черной руки» с «Младо Босна» представляется весьма сомнительной. «Черная рука» была правой монархическо-православной организацией, в основе которой лежала идея «Великой Сербии». «Младо Босна», наоборот, имела национально-демократическую идеологию, близкую к анархо-коммунистам. Она основывалась на внеэтническом и внеконфессиональном югославянстве (Принцип называл себя на допросе не сербом, а югославом), основой которого должна была быть левая идеология. Никакого отношения ни к сербскому национализму, ни к Сербии как государству эта «колония» не имела. Более того, Принцип вспоминал в тюрьме, что сербские националисты часто его критиковали и даже угрожали ему расправой. Участники Сараевского преступления не только не были православными, но и воинствующими атеистами. Принцип в тюрьме незадолго до смерти утверждал, что твердо помнит, что не верил в Бога, даже когда был ребенком. Когда судья спросил его, верит ли он в Бога, Гаврило только улыбнулся; когда судья спросил его, не потому ли он убил Франца Фердинанда, что эрцгерцог верил в Бога, Принцип сказал, что этот вопрос для него полностью безразличен.

«Младо Босна» состояла из подданных Австро-Венгрии и действовала на ее территории. А это значит, что она не могла не находиться под пристальным вниманием австрийских спецслужб. Если к убийству Франца Фердинанда были причастны австро-венгерские и германские правящие круги, они могли легко использовать через свою агентуру боевиков «Младо Босны», которые, разумеется, не подозревали об истинных организаторах преступления. Тем не менее «сербская» версия стала основной и единственной на процессе над убийцами эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги. Она основывалась на «доказательствах», добытых австрийским обвинением, которые представлены так и не были. Несмотря на то, что у австро-венгерских властей были неограниченные возможности давления на подсудимых, которыми они в полной мере пользовались, ими не было добыто ни одного доказательства, свидетельствующего о причастности к убийству сербского и тем более русского правительств. Об этом недвусмысленно свидетельствовал специальный представитель МИД Австро-Венгрии, посланный расследовать Сараевское преступление, Ф. фон Визнер, сообщивший в своей телеграмме в Вену от 10 июля 1914 г.: «Даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении либо участвовало в его осуществлении, в подготовке и предоставлении оружия, невозможно».

Древняя максима «ищи кому выгодно» однозначно указывает на венских и берлинских врагов эрцгерцога Франца Фердинанда как на главные стороны, заинтересованные в его физическом устранении. Историк В. Н. Воронин полагает: «Наиболее вероятно, что убийство в Сараево было прямо подготовлено австрийской военной партией, которую возглавлял генерал Конрад фон Гётцендорф. Целью этой провокации было обвинение Белграда в терроризме и последующее территориальное расчленение Сербии». Сын убитого летом 1914 г. эрцгерцога, герцог Макс Гогенберг не сомневался, что к убийству его отца причастен Берлин.

Враги убитого эрцгерцога Франца Фердинанда торжествовали. Одному из них, маркизу А. Ф. фон Монтенуово, приписывают следующее признание: «Нам давно нужен был предлог, чтобы поставить Сербию на место — в углу, на коленях, и Франц Фердинанд дал нам его. Теперь его задача в этом мире окончена». Даже если маркиз их не произносил, они очень точно отражают реакцию на гибель эрцгерцога со стороны большей части венского Двора.

Между тем теракт в Боснии был осужден всеми державами. Монархические Дома Европы погрузились в глубокий траур. На похороны в Вену собрались ехать представители всех европейских монархов. Император Николай II поручил ехать в Вену Великому князю Николаю Николаевичу. От имени Государя в Вену был послан роскошный погребальный венок из белых лилий, роз и пальм. Кайзер Вильгельм прервал своё участие в гонках яхт по Кильскому каналу, но, как выяснилось, лишь для того, чтобы проконтролировать развязывание большой войны. Эта цель, разумеется, тщательно скрывалась от мирового сообщества. Более того, Вильгельм II отказался участвовать в похоронах убитого эрцгерцога. Берлинская пресса муссировала слухи, что причиной этого является недовольство кайзером «воинственными заявлениями» графа Бертхольда и австро-венгерских генералов.

Внезапно из Хофбурга пришло извещение, что похороны Франца Фердинанда пройдут частным образом в дворцовой церкви замка Арштеттена, жилой резиденции эрцгерцога, в отсутствии представителей царствующих династий и иностранных послов, якобы из-за «угрозы повторения теракта». Вторым официальным объяснением такого странного решения стало «плохое самочувствие» императора Франца Иосифа. На самом деле к тому времени австрийский император вполне излечился от бронхита, мучившего его весной. Дело было, конечно, не в его болезни, а в нежелании официальной Вены превращать похороны в обыкновенную траурную церемонию, где все собравшиеся представители иностранных держав, в том числе и Сербии, являлись как бы соболезнующей стороной. Между тем в Вене готовили Сербии роль главной виновницы совершенного злодеяния.

19 июня (2 июля) 1914 г. император Франц Иосиф писал кайзеру Вильгельму: «Покушение на моего бедного племянника есть прямое следствие продолжающейся агитации русских и сербских панславистов, единственной целью которых является ослабление Тройственного союза и разрушение моей Империи. Нет сомнений, что кровавое убийство в Сараево является не действием одиночки, но хорошо организованным заговором, нити которого ведут в Белград. И если, по всей видимости, невозможно доказать причастность к нему сербского правительства, то можно не сомневаться, что его политика по объединению всех южных славян под сербским флагом способствует преступлениям такого рода. Сербия должна быть устранена как политический фактор на Балканах».

Позиция Вены нашла в Берлине полную поддержку, и не вызывает сомнений, что она была согласована с ним заранее. Уже в день убийства эрцгерцога в официальном сообщении германского МИДа утверждалось: «28 июня с. г. Наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга герцогиня фон Гогенберг были убиты из револьвера членом сербской шайки заговорщиков. Расследование преступления, произведённое австро-венгерскими властями, доказало, что заговор на жизнь эрцгерцога Франца Фердинанда был подготовлен и разработан в Белграде при участии сербских официальных лиц; при осуществлении его пущено было в ход оружие из государственного сербского склада». 17 (30) июня император Вильгельм II на докладе своего посла в Вене графа Г. фон Чиршки написал: «С сербами нужно покончить возможно скорее. Теперь или никогда».

Кайзер заверил Франца-Иосифа в своей готовности поддержать усилия австро-венгерского правительства «помешать созданию новой балканской лиги под патронажем России, острие которого направлено против Австро-Венгрии». Берлин с самых первых дней конфликта был заинтересован в скорейшем развязывании войны против Сербии. 2 (15) июля статс-секретарь иностранных дел Германии Г. фон Ягов телеграфировал германскому послу в Лондоне князю К.М. фон Лихновскому: «Дело идет сейчас о высокополитическом вопросе, может быть, о последней возможности нанести великосербскому движению смертельный удар при сравнительно благоприятных условиях. Если Австрия упустит этот случай, она потеряет всякий престиж и станет в нашей группе еще более слабым фактором».

22 июня (5 июля) в Потсдаме Вильгельм II заявил австро-венгерскому послу графу С. Сечени: «Не нужно долго ждать с началом боевых действий. Позиция России будет, конечно, враждебной, но мы к этой возможности долго готовились, и Австрия может быть уверена, что, если даже начнётся война между Австрией и Россией, Германия останется верной своей союзнице. Россия к тому же не готова к войне». То есть германский император прямым текстом призывал австрийцев напасть на Сербию, обещая всемерную поддержку. 24 июня (7 июля) на заседании австрийского совета министров граф Бертхольд заявил, что «пора поставить сербов в положение, когда они не смогут больше вредить. Императорское правительство Германии обещало, безусловно, помочь Австрии в войне против сербов. Поединок с Сербией может привести к войне с Россией», но «будет лучше, если война начнётся теперь же, потому что Россия со дня на день становится все более влиятельной на Балканах».

Император Франц-Иосиф приказал составить для Сербии жёсткий ультиматум, в котором велел выдвинуть конкретные требования. Вильгельм II рекомендовал союзнику, чтобы эти требования были «очень ясные и очень категорические»[2].

Таким образом, Германия не только не хотела останавливать своего союзника Австро-Венгрию, но наоборот, всячески подталкивала его к войне.

Однако, решившись расправиться с Сербией, правящие круги Германии и Австро-Венгрии предприняли всё возможное, чтобы скрыть свои агрессивные приготовления. Дипломатическому корпусу в Вене и Берлине были даны такие успокаивающие заверения, что многие из них отправились в отпуск. Не был исключением и русский посол в Вене Н. И. Шебеко, которого Бертхольд заверил, что Сербии будут предъявлены «совершенно приемлемые требования», «не имеющие ничего унизительного для ее национального самосознания», после чего посол счёл возможным выехать в Россию. Подобные же заверения были сделаны австрийцами французскому и английскому послам.

Между тем сербское правительство, обеспокоенное грозным затишьем, 7 (20 июля) обратилось к австро-венгерскому правительству с официальным заявлением, в котором выразило готовность «принять всякую просьбу Австро-Венгрии в связи с сараевским преступлением». Это заявление было оставлено официальной Веной без ответа. Поздно вечером 10 (23) июля посланник Австро-Венгрии в Белграде барон В. Гизль фон Гизлингер вручил сербскому правительству вербальную ноту, содержащую ультиматум. Когда в Белграде ознакомились с текстом этого ультиматума, то были поражены его крайним цинизмом и жёсткостью. Австрийцы требовали от Сербии следующего: 1) торжественно публично осудить всякую агитацию и пропаганду против Австрии, изложив это осуждение в специальном печатном органе и приказе короля для армии, 2) закрыть все антиавстрийские издания, 3) исключить из школьной программы все антиавстрийские высказывания, 4) уволить всех офицеров и должностных лиц, замеченных в антиавстрийской пропаганде, причем списки этих лиц должны были быть составлены австро-венгерскими офицерами, 5) допустить на сербскую территорию силовые структуры Австро-Венгрии для подавления движений, «направленных против территориальной целостности Австро-Венгрии», 6) допустить австро-венгерские следственные органы для расследования сараевского убийства. Вербальная нота заканчивалась грозной фразой: «австро-венгерское правительство ожидает от королевского правительства до шести часов вечера в субботу 12/25 текущего месяца», то есть на выполнение всех поставленных австрийцами условий Сербии отводилось 48 часов.

Текст ультиматума фактически предполагал капитуляцию Сербии. Более того, Австро-Венгрия известила остальные державы о своем ультиматуме только 11 (24) июля, то есть к самому окончанию срока ультиматума. Таким образом, австро-венгерское правительство сделало все, чтобы мирное посредничество других европейских держав стало невозможным. Предъявляя ультиматум, в Вене и в Берлине рассчитывали, что Сербия сдастся без боя, что резко бы улучшило позиции германского блока перед началом большой войны. За спиной австро-венгерского ультиматума, безусловно, стояла Германия. В Берлине получили его экземпляр текста ещё 9/22 июля, и германское правительство прекрасно было о нём осведомлено. 10/23 июля Вильгельм II на полях телеграммы фон Ягова оставил помету в своём стиле, в которой совершенно недвусмысленно определил Сербию как «банду грабителей, которых нужно прибрать к рукам за их преступления».

Рано утром 11 (24) июля 1914 г. С.Д. Сазонов сообщил Государю по телефону об австрийском ультиматуме Сербии. В тот же день сербский наследный принц Александр направил Государю телеграмму, полную трагической неизбежности катастрофы и мольбы о помощи: «Мы не можем защищаться. Поэтому молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее. Ваше Величество дало нам столько доказательств Своего драгоценного благоволения, что мы твёрдо верим, что этот призыв найдёт отклик в Его славянском благородном сердце. Я являюсь выразителем чувств сербского народа, который в эти трудные времена молит Ваше Величество принять участие в судьбах Сербии».

В той же телеграмме принц Александр подчеркнул, что он убеждён в скором нападении Австро-Венгрии на его страну, но при этом выразил готовность пойти на самые большие уступки австрийским требованиям. Вечером 11/24 июля королевич явился в русскую миссию в Белграде и выразил своё отчаяние по поводу австрийского ультиматума. Он сказал первому секретарю миссии В.Н. Штрандтману, что «возлагает все надежды на Государя Императора и Россию, только могучее слово коей может спасти Сербию».

Император Николай II, получив сербскую депешу, находился в затруднительном положении, ведь «Россию не связывало с Сербией ни одно формальное соглашение – ни политическое, ни военное. Но в силу своего исторического призвания, в силу сознаваемых ее исторических задач она не могла не прийти на помощь, не оказать свое благотворное содействие братской стране в столь трудное для нее время».

Ещё до получения телеграммы от королевича Сазонов принял посла Австро-Венгрии в Петрограде графа Ф. Сапари и в жесткой форме заявил ему: в России прекрасно понимают, что в Вене решили «начать войну против сербов» и тем самым «создали весьма серьёзную ситуацию». Сапари понял, что под «серьёзной ситуацией» Сазонов имел в виду оказание военной помощи Сербии. В тот же вечер австрийский посол отправил графу Берхтольду такую тревожную телеграмму, что в Вене поняли: военное столкновение с Россией вполне возможно. Через несколько часов официальная точка зрения Петербурга была доведена до германской стороны.

14 (27) июля граф Бертхольд сообщил императору Францу Иосифу, что сербские войска напали на австрийскую погранзаставу в районе Темеш-Кубина. Это была откровенная ложь, которая вскоре была опровергнута тем же Берхтольдом. В Австро-Венгрии началась мобилизация, её войска стягивались к сербской границе.

12 (25) июля Император Николай II провел в Красном Селе совещание Совета министров, посвященное австро-венгерскому ультиматуму Белграду. Николай II заявил, что он готов поддержать Сербию, хотя бы для этого пришлось объявить мобилизацию и начать военные действия, но не ранее перехода австрийскими войсками сербской границы. В тот же день Сазонов подал Николаю II докладную записку, в которой утверждал, что за ультиматумом Вены стоит Берлин и что он преследует одну цель: «совершенно уничтожить Сербию и нарушить политическое равновесие на Балканах».

12 (25) июля Сербия ответила на австро-венгерский ультиматум в самых примирительных тонах, приняв обязательство закрыть все антиавстрийские газеты и запретить все организации, направленные против Австро-Венгрии, провести самое тщательное расследование участия своих подданных в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда.

Узнав о содержании сербской ноты, английский министр иностранных дел сэр Э. Грей сказал германскому послу в Лондоне князю Лихновскому, что «сербский ответ пошёл навстречу австрийскому демаршу дальше, чем можно было ожидать». Это, по словам Грея, стало результатом того примирительного воздействия, который Петербург оказал на Белград. Для Вены и особенно Берлина крайне примирительный, уступчивый, но всё же отказ Белграда от принятия условий ультиматума стал не лучшим развитием событий. С одной стороны, ответ сербского правительства ставил германский блок в затруднительное положение: нападение на Сербию в таких условиях выглядело бы явным немотивированным нападением. С другой стороны, Вильгельм II и его австрийский союзник явно рассчитывали на то, что Сербия просто капитулирует перед лицом войны. Теперь надо было как можно быстрее ее разгромить. Вена демонстративно отозвала своего посланника барона Гизля из Белграда. Вильгельм II горячо приветствовал австрийскую решимость: «Так как вся эта так называемая великая сербская держава является бессильной и так как все славянские народы подобны ей, следует твердо идти к намеченной цели».

13 (26) июля в Австро-Венгрии началась мобилизация против Сербии. В тот же день по всей территории Европейской России, кроме Кавказа, было введено «Положение о подготовительном к войне периоде».

Но Государь не оставлял ещё надежды спасти мир путём переговоров с императором Вильгельмом. Царь понимал, что в данной обстановке кайзер фактически один руководит действиями как Германии, так и Австро-Венгрии. С другой стороны, Вильгельм II был связан с Николаем II давними и, как утверждал кайзер, дружественными отношениями. Телеграммы Николая II, посланные Вильгельму, наполнены искренностью, сознанием ответственности перед своей страной, поиском компромисса и призывом к миру. Телеграммы кайзера, наоборот, полны жажды расправы, безапелляционных суждений и холодного вероломства, прикрытого возвышенной патетикой. Германский император изо всех сил толкал Австро-Венгрию к войне, а внешне примирительный тон его телеграмм предназначался для того, чтобы успокоить Петербург и отсрочить оборонительные мероприятия русского военного командования. При этом в самой Германии 13 (26) июля начали возвращать войска из лагерей, была введена охрана железных дорог, организована закупка зерна в районах сосредоточения армии, то есть рейх начал непосредственные подготовительные мероприятия к войне.

14 (27) июля Государь направил принцу Александру ответную телеграмму, в которой выразил свою полную поддержку Сербии: «Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все Наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же вопреки Нашим самым искренним желаниям Мы в этом не успели, Ваше Высочество, можете быть уверены в том, что Россия не останется равнодушной к участи Сербии. НИКОЛАЙ».

Получив эту телеграмму от 1-го секретаря миссии в Белграде В.Н. Штрадтмана, глава сербского правительства Никола Пашич перекрестился и воскликнул: «Господи, Великий, Милостивый Русский Царь! Какое утешение!»

В тот же день 14 (27) июля, когда Государь дал принцу Александру гарантии своей помощи, он послал С.Д. Сазонову письмо следующего содержания: «Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю и вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией. Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых последствий. Попробуйте сделать этот шаг сегодня — для доклада для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла».

Однако Берлин был озабочен совсем иными проблемами, главной из которых было, как сделать так, чтобы виновной в неизбежной войне мир бы признал Россию. Рейхсканцлер Т. Бетман-Гольвег в послании президенту Прусского ландтага выразился по этому поводу предельно ясно: «Если разразится европейская война, то единственной виновной в ней будет Россия».

15 (28) июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. В Петербурге стало также известно, что на русской границе развернуто 8 австро-венгерских корпусов. Военные настойчиво просили Государя объявить всеобщую мобилизацию. Такое согласие первоначально было им дано. В телеграмме Великому князю Николаю Николаевичу 15 (28) июля начальник Генерального штаба генерал Н.Н. Янушкевич секретно сообщал: «Сообщается для сведения: семнадцатого/тридцатого июля будет объявлено первым днем нашей обшей мобилизации. Объявление последует установленною телеграммою». Однако 16 (29) июля Государь подписал указ только о мобилизации четырёх военных округов: Одесского, Киевского, Московского, Казанского, то есть округов, приграничных с Австро-Венгрией, а также Балтийского и Черноморского флотов. Разъяренный Вильгельм II написал на полях донесения: «И это мера защиты от Австрии, которая не собирается нападать на него!».

В тот же день кайзер направил Царю телеграмму, в которой утверждал, что Австрия не стремится к каким-либо территориальным завоеваниям за счёт Сербии: «Поэтому я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в саму ужасную войну, какую ей приходилось видеть». Продолжая обманывать Царя, чтобы выиграть время, Вильгельм II обещал воздействовать на Вену, с целью «достижения удовлетворительного соглашения с Вами», но при этом требовал от России отказаться от «любых военных приготовлений».

В Вене также реагировали на мобилизацию русских войск на своих границах весьма болезненно. В беседе с Сазоновым граф Сапари пытался убедить министра, что «мобилизация австрийских южных корпусов не угрожает России». В свою очередь, Сазонов заявил: «Я могу самым официальным образом заверить Вас, что мобилизация эта [русских военных округов] не имеет цель произвести нападение на Австрию. Наши войска будут просто стоять в боевой готовности в ожидании того момента, когда балканские интересы России будут нарушены».

Тем более частичная русская мобилизация на австро-венгерской границе ни коем образом не угрожала Германии. 29 июля германский посол Пурталес на аудиенции у Сазонова зачитал телеграмму Бетмана-Гольвега, в которой тот в резкой форме потребовал от России немедленного прекращения всех военных приготовлений. «В противном случае, – говорилось в телеграмме, – Германии придется объявить мобилизацию, а в таком случае с ее стороны немедленно последует нападение».

В тот же день Император Николай II в ответной телеграмме кайзеру выразил надежду, что его посредничество приведёт к смягчению ситуации: «В этот особенно серьёзный момент я прибегаю к Вашей помощи. Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое Мною, безмерное. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на Меня давлению, Я буду вынужден принять крайние меры, которые поведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю Вас во имя нашей дружбы сделать всё возможное в целях недопущения Ваших союзников зайти слишком далеко».

О.В. Айрапетов замечает по этому поводу: «Николай II колебался. Положение России было двойственным — предлагая переговоры, обращаясь к Германии с просьбой о посредничестве в австро-сербском конфликте, она не могла отказаться от подготовки к войне. Опыт 1904–1905 гг. доказывал, насколько опасным может быть превентивный удар».

Утром 29 июля австро-венгерская армия пересекла границу Сербии, вторглась на ее территорию. Тяжёлые орудия Skoda произвели жестокий артобстрел мирных районов Белграда. В тот же день 16 (29) июля королевич Александр в ответной телеграмме Николаю II писал: «Тяжкие времена не могут не скрепить уз глубокой привязанности, которыми связана Сербия святой славянской Русью, и чувства вечной благодарности за помощь и защиту Вашего Величества будут свято храниться в сердцах всех сербов».

Император Николай II предложил кайзеру передать австро-сербский вопрос Гаагской конференции, «чтобы избежать кровопролития». Между тем русский Генштаб был очень обеспокоен объявлением лишь частичной мобилизации. Это грозило заблокировать мобилизацию всеобщую в случае её надобности. Отмена мобилизации могла привести к коллапсу на железных дорогах. Военные указывали на крайнюю опасность существующего положения: война рядом с границами России шла уже три дня, а в России никаких мобилизационных мер не принималось. Военное ведомство настойчиво просило Государя объявить начало всеобщей мобилизации.

Однако Государь до последнего не терял надежды договориться с императором Вильгельмом. Он решил послать в Берлин графа И.Л. Татищева, которого кайзер хорошо знал.

Россия была готова идти на самые крайние уступки, лишь бы не допустить войны. 17 (30) июля Государь принял в Царском Селе С.Д. Сазонова и передал ему для прочтения последнюю телеграмму императора Вильгельма: «Графу Пурталесу было предписано обратить внимание Вашего правительства на опасность и серьёзные последствия, которые может повлечь за собой мобилизация. То же самое я говорил в моей телеграмме Вам. Австрия мобилизовала только часть своей армии и только против Сербии. Если, как видно из Вашего сообщения и Вашего правительства, Россия мобилизуется против Австрии, то моя деятельность в роли посредника, которую Вы мне любезно доверили и которую я принял на себя по Вашей усиленной просьбе, будет затруднена, если не станет совершенно невозможной. Вопрос о принятии того или другого решения ложится теперь всей своей тяжестью исключительно на Вас, и Вы несёте ответственность за войну или мир».

Комментируя это послание кайзера, Николай II сказал Сазонову: «Он требует от меня невозможного. Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация была начата раньше русской, и теперь требует прекращения нашей, не упоминая ни словом об австрийской. Вы знаете, что я уже раз задержал указ о мобилизации и затем согласился лишь на частичную. Если бы я теперь выразил согласие на требование Германии, мы стояли бы безоружными против мобилизованной австро-венгерской армии. Это – безумие». Сазонов заявил: «Я считаю, что война неизбежна». Министр, ссылалась на военных, убеждал Государя объявить немедленно всеобщую мобилизацию. Император срывающимся голосом ответил: «Подумайте об ответственности, которую Вы предлагаете взять на себя. Это приведёт к гибели сотен тысяч русских людей». Сазонов ответил, что на Государя не ляжет ответственность за драгоценные жизни, которые унесёт война, так как он этой войны не хотел, ни он сам, ни его правительство. Воцарилось тягостное молчание. Наконец, Николай II сказал: «Вы правы. Для нас ничего не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба моё приказание о мобилизации».

Сазонов вспоминал впоследствии: «В тяжелые дни, предшествовавшие войне с Германией, когда уже всем было ясно, что в Берлине было решено поддержать всей мощью притязания Австрии на господство на Балканах и что нам не избежать войны, мне привелось узнать Государя со стороны, которая при нормальном течении политических событий оставалась малоизвестной. Я говорю о проявленном им тогда глубоком сознании его нравственной ответственности за судьбу России и за жизнь бесчисленных его подданных, которым европейская война грозила гибелью. Этим сознанием он был проникнут весь, и им определялось его состояние перед началом военных действий».

Вечером 17 (30) июля в России была объявлена всеобщая мобилизация. На самом деле скрытая всеобщая мобилизация началась в Германии до получения сведений о всеобщей русской. Мольтке отдал о ней приказ в 7 час. 45 мин. утра 31 июля, а сведения о начавшейся мобилизации в России поступили в Берлин только в 11 час. 40 мин. Таким образом, и в этом вопросе Берлин по обыкновению лгал.

18 (31) июля 1914 г. германский посол граф Ф. фон Пурталес по его просьбе был принят Императором Николаем II на Нижней даче петергофской Александрии. Встретив германского посла весьма дружественно, Царь спросил его, не имеет ли он каких-либо поручений из Берлина? Пурталес сообщил Государю, что император Вильгельм поставлен в очень тяжёлое положение опубликованием указа о всеобщей мобилизации русской армии. Позже посол вспоминал: «Царь спокойно выслушал меня, не выдавая ни малейшим движением мускула, что происходит в его душе… У меня получилось впечатление, что мой высокий собеседник в необычайной манере одарён самообладанием». Пурталес пытался доказать, что единственное, что может предотвратить ещё войну, это отмена русской мобилизации. На это Николай II возразил, что отданные приказы невозможно отменить и что посол должен был бы это знать сам, как бывший офицер. Затем Государь в более жёсткой форме указал Пурталесу, что Германия должна оказать сильное давление на Вену. Германский посол ещё раз повторил своей мнение, что примирение в Европе невозможно, если Россия не отменит своей мобилизации. На это Царь ответил, что в таком случае помочь может лишь Господь Бог. Беседуя с Пуратлесом, Николай II уже знал из сообщений посла в Берлине С.Н. Свербеева, что мобилизационные меры «в Германии против нас в полном ходу».

Около 17 часов следующего дня 19 июля (1 августа) Пурталес снова по его просьбе был принят в здании МИД на Дворцовой площади С.Д. Сазоновым. Русский министр понял, с какой целью пришёл к нему представитель Германии. «Он, вероятно, привезёт мне объявление войны», – сказал Сазонов своему помощнику барону М.Ф. Шиллингу и не ошибся. После очередного отказа Сазонова на требование Пурталеса отменить мобилизацию посол дрожащими руками передал ноту германского правительства, в которой говорилось: «Ввиду того, что Россия отказалась удовлетворить это пожелание и выказала этим отказом, что ее выступление направлено против Германии, я имею честь по приказанию моего Правительства сообщить Вашему Превосходительству нижеследующее: Его Величество Император, мой Августейший Повелитель, от имени Империи принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией».

В 22 час. 55 мин. Император Николай II получил последнюю телеграмму от императора Вильгельма II: «Вчера я указал Вашему правительству единственный путь, которым можно избежать войны. Несмотря на то, что я требовал ответа сегодня к полудню, я еще до сих пор не получил от моего посла телеграммы, содержащей ответ Вашего правительства. Ввиду этого я был принужден мобилизовать свою армию. Немедленный, утвердительный, ясный и точный ответ от Вашего правительстваединственный путь избежать неисчислимые бедствия. <…> Я должен просить Вас немедленно отдать приказ Вашим войскам ни в коем случае не пересекать нашей границы. Вилли».

Таким образом, император Вильгельм хотел, чтобы Россия отказалась от мобилизации, предоставила возможность Австро-Венгрии расправиться с Сербией и наблюдала при этом мобилизацию германской армии. Последняя телеграмма кайзера была послана с опозданием и пришла в Петергоф уже после объявления Германией войны России. На подлиннике телеграммы рукой Императора Николая II написано: «Получена после объявления войны».

Вильгельм II хорошо осознавал, что его действия в отношении России являются прямой агрессией. Его неуклюжие попытки самооправдания и лживые обвинения, какие им были предприняты после нападения на Россию, лишь подтверждают это. 2 августа 1914 г. император Вильгельм довёл до всех своих дипломатических представителей информацию о том, что он отдал приказ о мобилизации «вследствие внезапного нападения, произведённого русскими войсками на германскую территорию. Таким образом, Германия находится в состоянии войны с Россией». Под этим сообщением Государь лаконично написал: «И тут ложь».

 

[1] Секретный доклад военного агента в Вене полковника М. К. Марченко // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 755. Л. 12.

[2] Баиов А. К. Указ. соч. С. 67.

Автор: Admin

Автор: П. В. Мультатули

Известие об убийстве наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда застало Императора Николая II в Финских шхерах, где он отдыхал с семьёй на борту яхты «Штандарт». Царь отнёсся к нему со всей серьёзностью и приказал немедленно возвращаться в Кронштадт. Незамедлительно прервал свой отпуск и министр иностранных дел С. Д. Сазонов. 16 (29) июня 1914 г. Императору Николаю II было доложено содержание расшифрованной телеграммы от военного агента в Вене, полковника, барона А. Г. Винекена, которая поступила в Петербург накануне 15 (28) июня. В ней говорилось: «Сегодня утром в Сараево убиты выстрелами из револьвера наследник престола и его супруга. Убийца – серб». Так в Россию пришло известие об убийстве в главном городе Боснии Сараево наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Франца Фердинанда.

В действительности убийство эрцгерцога было совершено молодым боснийским террористом Гаврилой Принципом, который, строго говоря, сербом в тогдашнем понимании этого слова не был. Сербами считались лишь подданные сербского короля, а Принцип был подданным Австро-Венгрии. Исторический анализ обстоятельств, предшествующих этому преступлению, и его самого приводит к выводу, что убийство эрцгерцога было не случайностью, а тщательно продуманным заключительным этапом по развязыванию агрессии в отношении Сербии и России. Всё больше фактов заставляют с высокой долей вероятности предполагать, что ответственность за это убийство лежит прежде всего на Вене и Берлине.

Сараевское преступление нельзя рассматривать в отрыве от агрессивных планов Австро-Венгрии в отношении Сербии, которые влиятельная венская партия войны окончательно утвердила в 1908 г. Уничтожение Сербии как самостоятельного государства было нужно Вене для своего утверждения на Балканах. Разгром главного союзника России на Балканах должен был означать окончательное её вытеснение из этого региона. В январе 1909 г. во время Боснийского кризиса начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал пехоты Франц Конрад фон Гётцендорф и министр иностранных дел граф Эренталь активно обсуждали предстоящее нападение на Сербию. На совещании 21 декабря (4 января) было признано необходимым решить конфликт с Сербией «силой оружия». Эренталь выдвинул план раздела Сербии между Австрией, Болгарией и Румынией. Тем не менее Вена не была готова одна начинать войну против Сербии из-за опасения русского вмешательства. Ключ от мирного решения конфликта лежал в Берлине, а не в Вене. Император Вильгельм II всемерно поощрял агрессивные действия своего союзника. В январе – марте 1909 г. шла активная переписка между Мольтке и Конрадом о взаимодействии в случае начала войны Австрии с Сербией или Россией. Мольтке обещал австрийскому командованию военную помощь и в случае прямого нападения России на Австрию, и даже в том случае, если Россия вмешается в австро-сербский конфликт.

В начале 1914 г. начальник Генштаба Конрад фон Гётцендорф на военном совете предложил императору начать «превентивную» войну против Сербии, заявляя, что тем самым удастся избежать большой европейской войны и вытеснить Россию с Балкан. В этом Конрад имел полную поддержку германского императора, который 8 июня 1914 г., за 20 дней до Сараевского убийства, успокаивал Вену: «Скоро начнётся третья Балканская война, в которой мы примем участие. Она объясняется огромными военными приготовлениями русских и французов». Примечательно, что 27 лет спустя подобной же ложью будет оправдывать нападение на СССР геббельсовская пропаганда.

Конрад фон Гётцендорф, Потиорек, эрцгерцог Фридрих, граф Эренталь (скончался в 1912 г.) принадлежали к влиятельной «военной партии» при венском Дворе, ставившей своей целью военный разгром Сербии и включение ее в состав империи. Конрад подчеркивал: «Даже небольшая, но самостоятельная Сербия — опасна». В 1913 г. планы Конрада в отношении Белграда стали ещё более радикальными: «Войну с Сербией следует считать основой нашей политики и вести ее надо до конца, т. е. до уничтожения Сербии как государства».

«Военная партия» являлась тайным врагом наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда, так как тот был убежденным противником войны на Балканах. Особенно Франц Фердинанд опасался войны с Россией. Ещё в 1907 г. он лично инструктировал назначенного послом в Петербурге графа Леопольда фон Берхтольда: «Скажите в России каждому, с кем будете иметь возможность поговорить, что я – друг России и её Государя. Никогда австрийский солдат не стоял против русского солдата с оружием в руках... Мы должны быть добрыми соседями. Я одобряю старый союз трёх императоров». В частном письме эрцгерцог признавался: «Полное согласие с Россией в союзе трёх императоров — есть основание мира и монархического принципа. В этом — мой идеал, которым я одушевлен и за который я буду бороться всею своею мощью».

Эрцгерцог Франц Фердинанд представлял для военной партии прямую угрозу. Русский военный агент Марченко считал его человеком с «сильным характером, умеющим достигать того, чего он хочет»[1]. Можно было не сомневаться, что, как только он станет императором, все представители «военной партии» лишатся своих должностей. Эрцгерцог, в отличие от многих представителей австро-венгерской верхушки, не принадлежал к числу безоговорочных сторонников Германии.

Накануне очередной встречи с кайзером в Конопиште летом 1914 г. Франц Фердинанд публично заявил, что Вильгельм II проводит великодержавную политику, игнорируя интересы Австро-Венгрии. «Немцы заботятся только о себе», — сказал в раздражении эрцгерцог, и эта колкая фраза облетела всю Европу. Кайзер не простил австрийскому престолонаследнику дерзости даже после его кончины. Примечательно, что вслед за кайзером Франц Фердинанд вызывал нескрываемую ненависть у Адольфа Гитлера, который называл его в «Майн Кампф» «внутренним врагом» и «самым видным другом славянства». По всей видимости, взаимная неприязнь проявилась в полной мере во время встречи кайзера Вильгельма II с эрцгерцогом Францем Фердинандом в его чешской охотничьей резиденции Конопиште, имевшей место 4 (17) октября 1913 г. О содержании переговоров до сих пор точно не известно, но, по мнению ряда влиятельных современников и поздних исследователей, речь на них шла о нападении на Сербию и возможной войне с Россией. Вильгельм II заявил эрцгерцогу, что «опасность исходит от возможного союза всех славянских элементов на Балканах», а это заставляет Германию и Австрию «поддерживать тесные связи с неславянскими балканскими государствами». Сербия, по мнению кайзера, должна подчиниться общегерманской силе. Австро-венгерский престолонаследник не поддержал агрессивные планы Вильгельма II, что, вполне вероятно, предопределило Сараевское убийство.

Однако, как известно, в Сараевском убийстве Вена и Берлин обвинили Сербию, что и стало поводом для развязывания мировой войны. Но насколько Белграду было выгодно убийство Франца Фердинанда? Конечно, если исходить из предположения, что Сербия якобы претендовала на ведущую роль среди южных славян, а эрцгерцог Франц Фердинанд собирался их активно использовать для укрепления империи, то можно предположить, что его устранение было выгодно Белграду. Однако такие умозаключения на деле беспочвенные. Правящие круги Сербии, даже если среди них и имелись «великодержавные» настроения, не могли не понимать, что последствием убийства австрийского престолонаследника будет полный триумф в Вене «военной парии» и, как следствие этого, неминуемая и заранее обреченная на поражение война с Австро-Венгрией. Причём заступничество России в такой ситуации было совсем для Сербии не гарантировано. Поэтому для Белграда было жизненно важным не только не участвовать в покушении на эрцгерцога, но и любой ценой его не допустить. Собственно, именно так и вело себя сербское правительство. Когда до него дошли слухи о предстоящем покушении, оно поручило своему посланнику в Вене Й. Йовановичу предупредить австро-венгерского министра финансов графа Билинского о грозящей эрцгерцогу опасности. 21 июня 1914 г. (по н. ст.), то есть за неделю до убийства, такая встреча имела место. Сербский посланник заявил, что «...для Наследника имеется риск пострадать от воспаленного общественного мнения в Боснии и Сербии. Возможно, с ним случится некий несчастный случай. Его путешествие может привести к инцидентам и демонстрациям, которые Сербия будет осуждать, но это будет иметь фатальные последствия для австро-сербских отношений». Билинский это предупреждение проигнорировал, отделавшись общими фразами, что «он надеется, что этого не случится». Считается полностью доказанным участие в убийстве влиятельной сербской тайной организации «Единение или смерть». Она была создана 9 мая 1911 г. в Белграде десятью старшими офицерами Сербской армии. Фактическим лидером организации стал начальник Осведомительного отдела Генерального штаба полковник Драгутин Димитриевич, носивший псевдоним «Апис» («Священный бык»). На совести этого офицера, как и большинства основателей «Чёрной руки», было злодейское убийство в 1903 г. короля Сербии Александра Обреновича и его супруги королевы Драги, так как те придерживались проавстрийской ориентации. После чего на сербский престол был возведён король-русофил Петр I Карагеоргиевич.

Считается, что «Чёрная рука» была связана с боснийской террористической организацией национально-демократического толка «Млада Босна» («Молодая Босния»), к которой принадлежал и Г. Принцип. С нею, в свою очередь, поддерживали контакты Л. Троцкий и К. Радек. Однако связь «Черной руки» с «Младо Босна» представляется весьма сомнительной. «Черная рука» была правой монархическо-православной организацией, в основе которой лежала идея «Великой Сербии». «Младо Босна», наоборот, имела национально-демократическую идеологию, близкую к анархо-коммунистам. Она основывалась на внеэтническом и внеконфессиональном югославянстве (Принцип называл себя на допросе не сербом, а югославом), основой которого должна была быть левая идеология. Никакого отношения ни к сербскому национализму, ни к Сербии как государству эта «колония» не имела. Более того, Принцип вспоминал в тюрьме, что сербские националисты часто его критиковали и даже угрожали ему расправой. Участники Сараевского преступления не только не были православными, но и воинствующими атеистами. Принцип в тюрьме незадолго до смерти утверждал, что твердо помнит, что не верил в Бога, даже когда был ребенком. Когда судья спросил его, верит ли он в Бога, Гаврило только улыбнулся; когда судья спросил его, не потому ли он убил Франца Фердинанда, что эрцгерцог верил в Бога, Принцип сказал, что этот вопрос для него полностью безразличен.

«Младо Босна» состояла из подданных Австро-Венгрии и действовала на ее территории. А это значит, что она не могла не находиться под пристальным вниманием австрийских спецслужб. Если к убийству Франца Фердинанда были причастны австро-венгерские и германские правящие круги, они могли легко использовать через свою агентуру боевиков «Младо Босны», которые, разумеется, не подозревали об истинных организаторах преступления. Тем не менее «сербская» версия стала основной и единственной на процессе над убийцами эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги. Она основывалась на «доказательствах», добытых австрийским обвинением, которые представлены так и не были. Несмотря на то, что у австро-венгерских властей были неограниченные возможности давления на подсудимых, которыми они в полной мере пользовались, ими не было добыто ни одного доказательства, свидетельствующего о причастности к убийству сербского и тем более русского правительств. Об этом недвусмысленно свидетельствовал специальный представитель МИД Австро-Венгрии, посланный расследовать Сараевское преступление, Ф. фон Визнер, сообщивший в своей телеграмме в Вену от 10 июля 1914 г.: «Даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении либо участвовало в его осуществлении, в подготовке и предоставлении оружия, невозможно».

Древняя максима «ищи кому выгодно» однозначно указывает на венских и берлинских врагов эрцгерцога Франца Фердинанда как на главные стороны, заинтересованные в его физическом устранении. Историк В. Н. Воронин полагает: «Наиболее вероятно, что убийство в Сараево было прямо подготовлено австрийской военной партией, которую возглавлял генерал Конрад фон Гётцендорф. Целью этой провокации было обвинение Белграда в терроризме и последующее территориальное расчленение Сербии». Сын убитого летом 1914 г. эрцгерцога, герцог Макс Гогенберг не сомневался, что к убийству его отца причастен Берлин.

Враги убитого эрцгерцога Франца Фердинанда торжествовали. Одному из них, маркизу А. Ф. фон Монтенуово, приписывают следующее признание: «Нам давно нужен был предлог, чтобы поставить Сербию на место — в углу, на коленях, и Франц Фердинанд дал нам его. Теперь его задача в этом мире окончена». Даже если маркиз их не произносил, они очень точно отражают реакцию на гибель эрцгерцога со стороны большей части венского Двора.

Между тем теракт в Боснии был осужден всеми державами. Монархические Дома Европы погрузились в глубокий траур. На похороны в Вену собрались ехать представители всех европейских монархов. Император Николай II поручил ехать в Вену Великому князю Николаю Николаевичу. От имени Государя в Вену был послан роскошный погребальный венок из белых лилий, роз и пальм. Кайзер Вильгельм прервал своё участие в гонках яхт по Кильскому каналу, но, как выяснилось, лишь для того, чтобы проконтролировать развязывание большой войны. Эта цель, разумеется, тщательно скрывалась от мирового сообщества. Более того, Вильгельм II отказался участвовать в похоронах убитого эрцгерцога. Берлинская пресса муссировала слухи, что причиной этого является недовольство кайзером «воинственными заявлениями» графа Бертхольда и австро-венгерских генералов.

Внезапно из Хофбурга пришло извещение, что похороны Франца Фердинанда пройдут частным образом в дворцовой церкви замка Арштеттена, жилой резиденции эрцгерцога, в отсутствии представителей царствующих династий и иностранных послов, якобы из-за «угрозы повторения теракта». Вторым официальным объяснением такого странного решения стало «плохое самочувствие» императора Франца Иосифа. На самом деле к тому времени австрийский император вполне излечился от бронхита, мучившего его весной. Дело было, конечно, не в его болезни, а в нежелании официальной Вены превращать похороны в обыкновенную траурную церемонию, где все собравшиеся представители иностранных держав, в том числе и Сербии, являлись как бы соболезнующей стороной. Между тем в Вене готовили Сербии роль главной виновницы совершенного злодеяния.

19 июня (2 июля) 1914 г. император Франц Иосиф писал кайзеру Вильгельму: «Покушение на моего бедного племянника есть прямое следствие продолжающейся агитации русских и сербских панславистов, единственной целью которых является ослабление Тройственного союза и разрушение моей Империи. Нет сомнений, что кровавое убийство в Сараево является не действием одиночки, но хорошо организованным заговором, нити которого ведут в Белград. И если, по всей видимости, невозможно доказать причастность к нему сербского правительства, то можно не сомневаться, что его политика по объединению всех южных славян под сербским флагом способствует преступлениям такого рода. Сербия должна быть устранена как политический фактор на Балканах».

Позиция Вены нашла в Берлине полную поддержку, и не вызывает сомнений, что она была согласована с ним заранее. Уже в день убийства эрцгерцога в официальном сообщении германского МИДа утверждалось: «28 июня с. г. Наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга герцогиня фон Гогенберг были убиты из револьвера членом сербской шайки заговорщиков. Расследование преступления, произведённое австро-венгерскими властями, доказало, что заговор на жизнь эрцгерцога Франца Фердинанда был подготовлен и разработан в Белграде при участии сербских официальных лиц; при осуществлении его пущено было в ход оружие из государственного сербского склада». 17 (30) июня император Вильгельм II на докладе своего посла в Вене графа Г. фон Чиршки написал: «С сербами нужно покончить возможно скорее. Теперь или никогда».

Кайзер заверил Франца-Иосифа в своей готовности поддержать усилия австро-венгерского правительства «помешать созданию новой балканской лиги под патронажем России, острие которого направлено против Австро-Венгрии». Берлин с самых первых дней конфликта был заинтересован в скорейшем развязывании войны против Сербии. 2 (15) июля статс-секретарь иностранных дел Германии Г. фон Ягов телеграфировал германскому послу в Лондоне князю К.М. фон Лихновскому: «Дело идет сейчас о высокополитическом вопросе, может быть, о последней возможности нанести великосербскому движению смертельный удар при сравнительно благоприятных условиях. Если Австрия упустит этот случай, она потеряет всякий престиж и станет в нашей группе еще более слабым фактором».

22 июня (5 июля) в Потсдаме Вильгельм II заявил австро-венгерскому послу графу С. Сечени: «Не нужно долго ждать с началом боевых действий. Позиция России будет, конечно, враждебной, но мы к этой возможности долго готовились, и Австрия может быть уверена, что, если даже начнётся война между Австрией и Россией, Германия останется верной своей союзнице. Россия к тому же не готова к войне». То есть германский император прямым текстом призывал австрийцев напасть на Сербию, обещая всемерную поддержку. 24 июня (7 июля) на заседании австрийского совета министров граф Бертхольд заявил, что «пора поставить сербов в положение, когда они не смогут больше вредить. Императорское правительство Германии обещало, безусловно, помочь Австрии в войне против сербов. Поединок с Сербией может привести к войне с Россией», но «будет лучше, если война начнётся теперь же, потому что Россия со дня на день становится все более влиятельной на Балканах».

Император Франц-Иосиф приказал составить для Сербии жёсткий ультиматум, в котором велел выдвинуть конкретные требования. Вильгельм II рекомендовал союзнику, чтобы эти требования были «очень ясные и очень категорические»[2].

Таким образом, Германия не только не хотела останавливать своего союзника Австро-Венгрию, но наоборот, всячески подталкивала его к войне.

Однако, решившись расправиться с Сербией, правящие круги Германии и Австро-Венгрии предприняли всё возможное, чтобы скрыть свои агрессивные приготовления. Дипломатическому корпусу в Вене и Берлине были даны такие успокаивающие заверения, что многие из них отправились в отпуск. Не был исключением и русский посол в Вене Н. И. Шебеко, которого Бертхольд заверил, что Сербии будут предъявлены «совершенно приемлемые требования», «не имеющие ничего унизительного для ее национального самосознания», после чего посол счёл возможным выехать в Россию. Подобные же заверения были сделаны австрийцами французскому и английскому послам.

Между тем сербское правительство, обеспокоенное грозным затишьем, 7 (20 июля) обратилось к австро-венгерскому правительству с официальным заявлением, в котором выразило готовность «принять всякую просьбу Австро-Венгрии в связи с сараевским преступлением». Это заявление было оставлено официальной Веной без ответа. Поздно вечером 10 (23) июля посланник Австро-Венгрии в Белграде барон В. Гизль фон Гизлингер вручил сербскому правительству вербальную ноту, содержащую ультиматум. Когда в Белграде ознакомились с текстом этого ультиматума, то были поражены его крайним цинизмом и жёсткостью. Австрийцы требовали от Сербии следующего: 1) торжественно публично осудить всякую агитацию и пропаганду против Австрии, изложив это осуждение в специальном печатном органе и приказе короля для армии, 2) закрыть все антиавстрийские издания, 3) исключить из школьной программы все антиавстрийские высказывания, 4) уволить всех офицеров и должностных лиц, замеченных в антиавстрийской пропаганде, причем списки этих лиц должны были быть составлены австро-венгерскими офицерами, 5) допустить на сербскую территорию силовые структуры Австро-Венгрии для подавления движений, «направленных против территориальной целостности Австро-Венгрии», 6) допустить австро-венгерские следственные органы для расследования сараевского убийства. Вербальная нота заканчивалась грозной фразой: «австро-венгерское правительство ожидает от королевского правительства до шести часов вечера в субботу 12/25 текущего месяца», то есть на выполнение всех поставленных австрийцами условий Сербии отводилось 48 часов.

Текст ультиматума фактически предполагал капитуляцию Сербии. Более того, Австро-Венгрия известила остальные державы о своем ультиматуме только 11 (24) июля, то есть к самому окончанию срока ультиматума. Таким образом, австро-венгерское правительство сделало все, чтобы мирное посредничество других европейских держав стало невозможным. Предъявляя ультиматум, в Вене и в Берлине рассчитывали, что Сербия сдастся без боя, что резко бы улучшило позиции германского блока перед началом большой войны. За спиной австро-венгерского ультиматума, безусловно, стояла Германия. В Берлине получили его экземпляр текста ещё 9/22 июля, и германское правительство прекрасно было о нём осведомлено. 10/23 июля Вильгельм II на полях телеграммы фон Ягова оставил помету в своём стиле, в которой совершенно недвусмысленно определил Сербию как «банду грабителей, которых нужно прибрать к рукам за их преступления».

Рано утром 11 (24) июля 1914 г. С.Д. Сазонов сообщил Государю по телефону об австрийском ультиматуме Сербии. В тот же день сербский наследный принц Александр направил Государю телеграмму, полную трагической неизбежности катастрофы и мольбы о помощи: «Мы не можем защищаться. Поэтому молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее. Ваше Величество дало нам столько доказательств Своего драгоценного благоволения, что мы твёрдо верим, что этот призыв найдёт отклик в Его славянском благородном сердце. Я являюсь выразителем чувств сербского народа, который в эти трудные времена молит Ваше Величество принять участие в судьбах Сербии».

В той же телеграмме принц Александр подчеркнул, что он убеждён в скором нападении Австро-Венгрии на его страну, но при этом выразил готовность пойти на самые большие уступки австрийским требованиям. Вечером 11/24 июля королевич явился в русскую миссию в Белграде и выразил своё отчаяние по поводу австрийского ультиматума. Он сказал первому секретарю миссии В.Н. Штрандтману, что «возлагает все надежды на Государя Императора и Россию, только могучее слово коей может спасти Сербию».

Император Николай II, получив сербскую депешу, находился в затруднительном положении, ведь «Россию не связывало с Сербией ни одно формальное соглашение – ни политическое, ни военное. Но в силу своего исторического призвания, в силу сознаваемых ее исторических задач она не могла не прийти на помощь, не оказать свое благотворное содействие братской стране в столь трудное для нее время».

Ещё до получения телеграммы от королевича Сазонов принял посла Австро-Венгрии в Петрограде графа Ф. Сапари и в жесткой форме заявил ему: в России прекрасно понимают, что в Вене решили «начать войну против сербов» и тем самым «создали весьма серьёзную ситуацию». Сапари понял, что под «серьёзной ситуацией» Сазонов имел в виду оказание военной помощи Сербии. В тот же вечер австрийский посол отправил графу Берхтольду такую тревожную телеграмму, что в Вене поняли: военное столкновение с Россией вполне возможно. Через несколько часов официальная точка зрения Петербурга была доведена до германской стороны.

14 (27) июля граф Бертхольд сообщил императору Францу Иосифу, что сербские войска напали на австрийскую погранзаставу в районе Темеш-Кубина. Это была откровенная ложь, которая вскоре была опровергнута тем же Берхтольдом. В Австро-Венгрии началась мобилизация, её войска стягивались к сербской границе.

12 (25) июля Император Николай II провел в Красном Селе совещание Совета министров, посвященное австро-венгерскому ультиматуму Белграду. Николай II заявил, что он готов поддержать Сербию, хотя бы для этого пришлось объявить мобилизацию и начать военные действия, но не ранее перехода австрийскими войсками сербской границы. В тот же день Сазонов подал Николаю II докладную записку, в которой утверждал, что за ультиматумом Вены стоит Берлин и что он преследует одну цель: «совершенно уничтожить Сербию и нарушить политическое равновесие на Балканах».

12 (25) июля Сербия ответила на австро-венгерский ультиматум в самых примирительных тонах, приняв обязательство закрыть все антиавстрийские газеты и запретить все организации, направленные против Австро-Венгрии, провести самое тщательное расследование участия своих подданных в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда.

Узнав о содержании сербской ноты, английский министр иностранных дел сэр Э. Грей сказал германскому послу в Лондоне князю Лихновскому, что «сербский ответ пошёл навстречу австрийскому демаршу дальше, чем можно было ожидать». Это, по словам Грея, стало результатом того примирительного воздействия, который Петербург оказал на Белград. Для Вены и особенно Берлина крайне примирительный, уступчивый, но всё же отказ Белграда от принятия условий ультиматума стал не лучшим развитием событий. С одной стороны, ответ сербского правительства ставил германский блок в затруднительное положение: нападение на Сербию в таких условиях выглядело бы явным немотивированным нападением. С другой стороны, Вильгельм II и его австрийский союзник явно рассчитывали на то, что Сербия просто капитулирует перед лицом войны. Теперь надо было как можно быстрее ее разгромить. Вена демонстративно отозвала своего посланника барона Гизля из Белграда. Вильгельм II горячо приветствовал австрийскую решимость: «Так как вся эта так называемая великая сербская держава является бессильной и так как все славянские народы подобны ей, следует твердо идти к намеченной цели».

13 (26) июля в Австро-Венгрии началась мобилизация против Сербии. В тот же день по всей территории Европейской России, кроме Кавказа, было введено «Положение о подготовительном к войне периоде».

Но Государь не оставлял ещё надежды спасти мир путём переговоров с императором Вильгельмом. Царь понимал, что в данной обстановке кайзер фактически один руководит действиями как Германии, так и Австро-Венгрии. С другой стороны, Вильгельм II был связан с Николаем II давними и, как утверждал кайзер, дружественными отношениями. Телеграммы Николая II, посланные Вильгельму, наполнены искренностью, сознанием ответственности перед своей страной, поиском компромисса и призывом к миру. Телеграммы кайзера, наоборот, полны жажды расправы, безапелляционных суждений и холодного вероломства, прикрытого возвышенной патетикой. Германский император изо всех сил толкал Австро-Венгрию к войне, а внешне примирительный тон его телеграмм предназначался для того, чтобы успокоить Петербург и отсрочить оборонительные мероприятия русского военного командования. При этом в самой Германии 13 (26) июля начали возвращать войска из лагерей, была введена охрана железных дорог, организована закупка зерна в районах сосредоточения армии, то есть рейх начал непосредственные подготовительные мероприятия к войне.

14 (27) июля Государь направил принцу Александру ответную телеграмму, в которой выразил свою полную поддержку Сербии: «Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все Наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же вопреки Нашим самым искренним желаниям Мы в этом не успели, Ваше Высочество, можете быть уверены в том, что Россия не останется равнодушной к участи Сербии. НИКОЛАЙ».

Получив эту телеграмму от 1-го секретаря миссии в Белграде В.Н. Штрадтмана, глава сербского правительства Никола Пашич перекрестился и воскликнул: «Господи, Великий, Милостивый Русский Царь! Какое утешение!»

В тот же день 14 (27) июля, когда Государь дал принцу Александру гарантии своей помощи, он послал С.Д. Сазонову письмо следующего содержания: «Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю и вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией. Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых последствий. Попробуйте сделать этот шаг сегодня — для доклада для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла».

Однако Берлин был озабочен совсем иными проблемами, главной из которых было, как сделать так, чтобы виновной в неизбежной войне мир бы признал Россию. Рейхсканцлер Т. Бетман-Гольвег в послании президенту Прусского ландтага выразился по этому поводу предельно ясно: «Если разразится европейская война, то единственной виновной в ней будет Россия».

15 (28) июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. В Петербурге стало также известно, что на русской границе развернуто 8 австро-венгерских корпусов. Военные настойчиво просили Государя объявить всеобщую мобилизацию. Такое согласие первоначально было им дано. В телеграмме Великому князю Николаю Николаевичу 15 (28) июля начальник Генерального штаба генерал Н.Н. Янушкевич секретно сообщал: «Сообщается для сведения: семнадцатого/тридцатого июля будет объявлено первым днем нашей обшей мобилизации. Объявление последует установленною телеграммою». Однако 16 (29) июля Государь подписал указ только о мобилизации четырёх военных округов: Одесского, Киевского, Московского, Казанского, то есть округов, приграничных с Австро-Венгрией, а также Балтийского и Черноморского флотов. Разъяренный Вильгельм II написал на полях донесения: «И это мера защиты от Австрии, которая не собирается нападать на него!».

В тот же день кайзер направил Царю телеграмму, в которой утверждал, что Австрия не стремится к каким-либо территориальным завоеваниям за счёт Сербии: «Поэтому я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в саму ужасную войну, какую ей приходилось видеть». Продолжая обманывать Царя, чтобы выиграть время, Вильгельм II обещал воздействовать на Вену, с целью «достижения удовлетворительного соглашения с Вами», но при этом требовал от России отказаться от «любых военных приготовлений».

В Вене также реагировали на мобилизацию русских войск на своих границах весьма болезненно. В беседе с Сазоновым граф Сапари пытался убедить министра, что «мобилизация австрийских южных корпусов не угрожает России». В свою очередь, Сазонов заявил: «Я могу самым официальным образом заверить Вас, что мобилизация эта [русских военных округов] не имеет цель произвести нападение на Австрию. Наши войска будут просто стоять в боевой готовности в ожидании того момента, когда балканские интересы России будут нарушены».

Тем более частичная русская мобилизация на австро-венгерской границе ни коем образом не угрожала Германии. 29 июля германский посол Пурталес на аудиенции у Сазонова зачитал телеграмму Бетмана-Гольвега, в которой тот в резкой форме потребовал от России немедленного прекращения всех военных приготовлений. «В противном случае, – говорилось в телеграмме, – Германии придется объявить мобилизацию, а в таком случае с ее стороны немедленно последует нападение».

В тот же день Император Николай II в ответной телеграмме кайзеру выразил надежду, что его посредничество приведёт к смягчению ситуации: «В этот особенно серьёзный момент я прибегаю к Вашей помощи. Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое Мною, безмерное. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на Меня давлению, Я буду вынужден принять крайние меры, которые поведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю Вас во имя нашей дружбы сделать всё возможное в целях недопущения Ваших союзников зайти слишком далеко».

О.В. Айрапетов замечает по этому поводу: «Николай II колебался. Положение России было двойственным — предлагая переговоры, обращаясь к Германии с просьбой о посредничестве в австро-сербском конфликте, она не могла отказаться от подготовки к войне. Опыт 1904–1905 гг. доказывал, насколько опасным может быть превентивный удар».

Утром 29 июля австро-венгерская армия пересекла границу Сербии, вторглась на ее территорию. Тяжёлые орудия Skoda произвели жестокий артобстрел мирных районов Белграда. В тот же день 16 (29) июля королевич Александр в ответной телеграмме Николаю II писал: «Тяжкие времена не могут не скрепить уз глубокой привязанности, которыми связана Сербия святой славянской Русью, и чувства вечной благодарности за помощь и защиту Вашего Величества будут свято храниться в сердцах всех сербов».

Император Николай II предложил кайзеру передать австро-сербский вопрос Гаагской конференции, «чтобы избежать кровопролития». Между тем русский Генштаб был очень обеспокоен объявлением лишь частичной мобилизации. Это грозило заблокировать мобилизацию всеобщую в случае её надобности. Отмена мобилизации могла привести к коллапсу на железных дорогах. Военные указывали на крайнюю опасность существующего положения: война рядом с границами России шла уже три дня, а в России никаких мобилизационных мер не принималось. Военное ведомство настойчиво просило Государя объявить начало всеобщей мобилизации.

Однако Государь до последнего не терял надежды договориться с императором Вильгельмом. Он решил послать в Берлин графа И.Л. Татищева, которого кайзер хорошо знал.

Россия была готова идти на самые крайние уступки, лишь бы не допустить войны. 17 (30) июля Государь принял в Царском Селе С.Д. Сазонова и передал ему для прочтения последнюю телеграмму императора Вильгельма: «Графу Пурталесу было предписано обратить внимание Вашего правительства на опасность и серьёзные последствия, которые может повлечь за собой мобилизация. То же самое я говорил в моей телеграмме Вам. Австрия мобилизовала только часть своей армии и только против Сербии. Если, как видно из Вашего сообщения и Вашего правительства, Россия мобилизуется против Австрии, то моя деятельность в роли посредника, которую Вы мне любезно доверили и которую я принял на себя по Вашей усиленной просьбе, будет затруднена, если не станет совершенно невозможной. Вопрос о принятии того или другого решения ложится теперь всей своей тяжестью исключительно на Вас, и Вы несёте ответственность за войну или мир».

Комментируя это послание кайзера, Николай II сказал Сазонову: «Он требует от меня невозможного. Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация была начата раньше русской, и теперь требует прекращения нашей, не упоминая ни словом об австрийской. Вы знаете, что я уже раз задержал указ о мобилизации и затем согласился лишь на частичную. Если бы я теперь выразил согласие на требование Германии, мы стояли бы безоружными против мобилизованной австро-венгерской армии. Это – безумие». Сазонов заявил: «Я считаю, что война неизбежна». Министр, ссылалась на военных, убеждал Государя объявить немедленно всеобщую мобилизацию. Император срывающимся голосом ответил: «Подумайте об ответственности, которую Вы предлагаете взять на себя. Это приведёт к гибели сотен тысяч русских людей». Сазонов ответил, что на Государя не ляжет ответственность за драгоценные жизни, которые унесёт война, так как он этой войны не хотел, ни он сам, ни его правительство. Воцарилось тягостное молчание. Наконец, Николай II сказал: «Вы правы. Для нас ничего не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба моё приказание о мобилизации».

Сазонов вспоминал впоследствии: «В тяжелые дни, предшествовавшие войне с Германией, когда уже всем было ясно, что в Берлине было решено поддержать всей мощью притязания Австрии на господство на Балканах и что нам не избежать войны, мне привелось узнать Государя со стороны, которая при нормальном течении политических событий оставалась малоизвестной. Я говорю о проявленном им тогда глубоком сознании его нравственной ответственности за судьбу России и за жизнь бесчисленных его подданных, которым европейская война грозила гибелью. Этим сознанием он был проникнут весь, и им определялось его состояние перед началом военных действий».

Вечером 17 (30) июля в России была объявлена всеобщая мобилизация. На самом деле скрытая всеобщая мобилизация началась в Германии до получения сведений о всеобщей русской. Мольтке отдал о ней приказ в 7 час. 45 мин. утра 31 июля, а сведения о начавшейся мобилизации в России поступили в Берлин только в 11 час. 40 мин. Таким образом, и в этом вопросе Берлин по обыкновению лгал.

18 (31) июля 1914 г. германский посол граф Ф. фон Пурталес по его просьбе был принят Императором Николаем II на Нижней даче петергофской Александрии. Встретив германского посла весьма дружественно, Царь спросил его, не имеет ли он каких-либо поручений из Берлина? Пурталес сообщил Государю, что император Вильгельм поставлен в очень тяжёлое положение опубликованием указа о всеобщей мобилизации русской армии. Позже посол вспоминал: «Царь спокойно выслушал меня, не выдавая ни малейшим движением мускула, что происходит в его душе… У меня получилось впечатление, что мой высокий собеседник в необычайной манере одарён самообладанием». Пурталес пытался доказать, что единственное, что может предотвратить ещё войну, это отмена русской мобилизации. На это Николай II возразил, что отданные приказы невозможно отменить и что посол должен был бы это знать сам, как бывший офицер. Затем Государь в более жёсткой форме указал Пурталесу, что Германия должна оказать сильное давление на Вену. Германский посол ещё раз повторил своей мнение, что примирение в Европе невозможно, если Россия не отменит своей мобилизации. На это Царь ответил, что в таком случае помочь может лишь Господь Бог. Беседуя с Пуратлесом, Николай II уже знал из сообщений посла в Берлине С.Н. Свербеева, что мобилизационные меры «в Германии против нас в полном ходу».

Около 17 часов следующего дня 19 июля (1 августа) Пурталес снова по его просьбе был принят в здании МИД на Дворцовой площади С.Д. Сазоновым. Русский министр понял, с какой целью пришёл к нему представитель Германии. «Он, вероятно, привезёт мне объявление войны», – сказал Сазонов своему помощнику барону М.Ф. Шиллингу и не ошибся. После очередного отказа Сазонова на требование Пурталеса отменить мобилизацию посол дрожащими руками передал ноту германского правительства, в которой говорилось: «Ввиду того, что Россия отказалась удовлетворить это пожелание и выказала этим отказом, что ее выступление направлено против Германии, я имею честь по приказанию моего Правительства сообщить Вашему Превосходительству нижеследующее: Его Величество Император, мой Августейший Повелитель, от имени Империи принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией».

В 22 час. 55 мин. Император Николай II получил последнюю телеграмму от императора Вильгельма II: «Вчера я указал Вашему правительству единственный путь, которым можно избежать войны. Несмотря на то, что я требовал ответа сегодня к полудню, я еще до сих пор не получил от моего посла телеграммы, содержащей ответ Вашего правительства. Ввиду этого я был принужден мобилизовать свою армию. Немедленный, утвердительный, ясный и точный ответ от Вашего правительстваединственный путь избежать неисчислимые бедствия. <…> Я должен просить Вас немедленно отдать приказ Вашим войскам ни в коем случае не пересекать нашей границы. Вилли».

Таким образом, император Вильгельм хотел, чтобы Россия отказалась от мобилизации, предоставила возможность Австро-Венгрии расправиться с Сербией и наблюдала при этом мобилизацию германской армии. Последняя телеграмма кайзера была послана с опозданием и пришла в Петергоф уже после объявления Германией войны России. На подлиннике телеграммы рукой Императора Николая II написано: «Получена после объявления войны».

Вильгельм II хорошо осознавал, что его действия в отношении России являются прямой агрессией. Его неуклюжие попытки самооправдания и лживые обвинения, какие им были предприняты после нападения на Россию, лишь подтверждают это. 2 августа 1914 г. император Вильгельм довёл до всех своих дипломатических представителей информацию о том, что он отдал приказ о мобилизации «вследствие внезапного нападения, произведённого русскими войсками на германскую территорию. Таким образом, Германия находится в состоянии войны с Россией». Под этим сообщением Государь лаконично написал: «И тут ложь».

 

[1] Секретный доклад военного агента в Вене полковника М. К. Марченко // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 755. Л. 12.

[2] Баиов А. К. Указ. соч. С. 67.

Автор: Admin

Автор: П. В. Мультатули

Известие об убийстве наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда застало Императора Николая II в Финских шхерах, где он отдыхал с семьёй на борту яхты «Штандарт». Царь отнёсся к нему со всей серьёзностью и приказал немедленно возвращаться в Кронштадт. Незамедлительно прервал свой отпуск и министр иностранных дел С. Д. Сазонов. 16 (29) июня 1914 г. Императору Николаю II было доложено содержание расшифрованной телеграммы от военного агента в Вене, полковника, барона А. Г. Винекена, которая поступила в Петербург накануне 15 (28) июня. В ней говорилось: «Сегодня утром в Сараево убиты выстрелами из револьвера наследник престола и его супруга. Убийца – серб». Так в Россию пришло известие об убийстве в главном городе Боснии Сараево наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Франца Фердинанда.

В действительности убийство эрцгерцога было совершено молодым боснийским террористом Гаврилой Принципом, который, строго говоря, сербом в тогдашнем понимании этого слова не был. Сербами считались лишь подданные сербского короля, а Принцип был подданным Австро-Венгрии. Исторический анализ обстоятельств, предшествующих этому преступлению, и его самого приводит к выводу, что убийство эрцгерцога было не случайностью, а тщательно продуманным заключительным этапом по развязыванию агрессии в отношении Сербии и России. Всё больше фактов заставляют с высокой долей вероятности предполагать, что ответственность за это убийство лежит прежде всего на Вене и Берлине.

Сараевское преступление нельзя рассматривать в отрыве от агрессивных планов Австро-Венгрии в отношении Сербии, которые влиятельная венская партия войны окончательно утвердила в 1908 г. Уничтожение Сербии как самостоятельного государства было нужно Вене для своего утверждения на Балканах. Разгром главного союзника России на Балканах должен был означать окончательное её вытеснение из этого региона. В январе 1909 г. во время Боснийского кризиса начальник австро-венгерского Генерального штаба генерал пехоты Франц Конрад фон Гётцендорф и министр иностранных дел граф Эренталь активно обсуждали предстоящее нападение на Сербию. На совещании 21 декабря (4 января) было признано необходимым решить конфликт с Сербией «силой оружия». Эренталь выдвинул план раздела Сербии между Австрией, Болгарией и Румынией. Тем не менее Вена не была готова одна начинать войну против Сербии из-за опасения русского вмешательства. Ключ от мирного решения конфликта лежал в Берлине, а не в Вене. Император Вильгельм II всемерно поощрял агрессивные действия своего союзника. В январе – марте 1909 г. шла активная переписка между Мольтке и Конрадом о взаимодействии в случае начала войны Австрии с Сербией или Россией. Мольтке обещал австрийскому командованию военную помощь и в случае прямого нападения России на Австрию, и даже в том случае, если Россия вмешается в австро-сербский конфликт.

В начале 1914 г. начальник Генштаба Конрад фон Гётцендорф на военном совете предложил императору начать «превентивную» войну против Сербии, заявляя, что тем самым удастся избежать большой европейской войны и вытеснить Россию с Балкан. В этом Конрад имел полную поддержку германского императора, который 8 июня 1914 г., за 20 дней до Сараевского убийства, успокаивал Вену: «Скоро начнётся третья Балканская война, в которой мы примем участие. Она объясняется огромными военными приготовлениями русских и французов». Примечательно, что 27 лет спустя подобной же ложью будет оправдывать нападение на СССР геббельсовская пропаганда.

Конрад фон Гётцендорф, Потиорек, эрцгерцог Фридрих, граф Эренталь (скончался в 1912 г.) принадлежали к влиятельной «военной партии» при венском Дворе, ставившей своей целью военный разгром Сербии и включение ее в состав империи. Конрад подчеркивал: «Даже небольшая, но самостоятельная Сербия — опасна». В 1913 г. планы Конрада в отношении Белграда стали ещё более радикальными: «Войну с Сербией следует считать основой нашей политики и вести ее надо до конца, т. е. до уничтожения Сербии как государства».

«Военная партия» являлась тайным врагом наследника престола эрцгерцога Франца Фердинанда, так как тот был убежденным противником войны на Балканах. Особенно Франц Фердинанд опасался войны с Россией. Ещё в 1907 г. он лично инструктировал назначенного послом в Петербурге графа Леопольда фон Берхтольда: «Скажите в России каждому, с кем будете иметь возможность поговорить, что я – друг России и её Государя. Никогда австрийский солдат не стоял против русского солдата с оружием в руках... Мы должны быть добрыми соседями. Я одобряю старый союз трёх императоров». В частном письме эрцгерцог признавался: «Полное согласие с Россией в союзе трёх императоров — есть основание мира и монархического принципа. В этом — мой идеал, которым я одушевлен и за который я буду бороться всею своею мощью».

Эрцгерцог Франц Фердинанд представлял для военной партии прямую угрозу. Русский военный агент Марченко считал его человеком с «сильным характером, умеющим достигать того, чего он хочет»[1]. Можно было не сомневаться, что, как только он станет императором, все представители «военной партии» лишатся своих должностей. Эрцгерцог, в отличие от многих представителей австро-венгерской верхушки, не принадлежал к числу безоговорочных сторонников Германии.

Накануне очередной встречи с кайзером в Конопиште летом 1914 г. Франц Фердинанд публично заявил, что Вильгельм II проводит великодержавную политику, игнорируя интересы Австро-Венгрии. «Немцы заботятся только о себе», — сказал в раздражении эрцгерцог, и эта колкая фраза облетела всю Европу. Кайзер не простил австрийскому престолонаследнику дерзости даже после его кончины. Примечательно, что вслед за кайзером Франц Фердинанд вызывал нескрываемую ненависть у Адольфа Гитлера, который называл его в «Майн Кампф» «внутренним врагом» и «самым видным другом славянства». По всей видимости, взаимная неприязнь проявилась в полной мере во время встречи кайзера Вильгельма II с эрцгерцогом Францем Фердинандом в его чешской охотничьей резиденции Конопиште, имевшей место 4 (17) октября 1913 г. О содержании переговоров до сих пор точно не известно, но, по мнению ряда влиятельных современников и поздних исследователей, речь на них шла о нападении на Сербию и возможной войне с Россией. Вильгельм II заявил эрцгерцогу, что «опасность исходит от возможного союза всех славянских элементов на Балканах», а это заставляет Германию и Австрию «поддерживать тесные связи с неславянскими балканскими государствами». Сербия, по мнению кайзера, должна подчиниться общегерманской силе. Австро-венгерский престолонаследник не поддержал агрессивные планы Вильгельма II, что, вполне вероятно, предопределило Сараевское убийство.

Однако, как известно, в Сараевском убийстве Вена и Берлин обвинили Сербию, что и стало поводом для развязывания мировой войны. Но насколько Белграду было выгодно убийство Франца Фердинанда? Конечно, если исходить из предположения, что Сербия якобы претендовала на ведущую роль среди южных славян, а эрцгерцог Франц Фердинанд собирался их активно использовать для укрепления империи, то можно предположить, что его устранение было выгодно Белграду. Однако такие умозаключения на деле беспочвенные. Правящие круги Сербии, даже если среди них и имелись «великодержавные» настроения, не могли не понимать, что последствием убийства австрийского престолонаследника будет полный триумф в Вене «военной парии» и, как следствие этого, неминуемая и заранее обреченная на поражение война с Австро-Венгрией. Причём заступничество России в такой ситуации было совсем для Сербии не гарантировано. Поэтому для Белграда было жизненно важным не только не участвовать в покушении на эрцгерцога, но и любой ценой его не допустить. Собственно, именно так и вело себя сербское правительство. Когда до него дошли слухи о предстоящем покушении, оно поручило своему посланнику в Вене Й. Йовановичу предупредить австро-венгерского министра финансов графа Билинского о грозящей эрцгерцогу опасности. 21 июня 1914 г. (по н. ст.), то есть за неделю до убийства, такая встреча имела место. Сербский посланник заявил, что «...для Наследника имеется риск пострадать от воспаленного общественного мнения в Боснии и Сербии. Возможно, с ним случится некий несчастный случай. Его путешествие может привести к инцидентам и демонстрациям, которые Сербия будет осуждать, но это будет иметь фатальные последствия для австро-сербских отношений». Билинский это предупреждение проигнорировал, отделавшись общими фразами, что «он надеется, что этого не случится». Считается полностью доказанным участие в убийстве влиятельной сербской тайной организации «Единение или смерть». Она была создана 9 мая 1911 г. в Белграде десятью старшими офицерами Сербской армии. Фактическим лидером организации стал начальник Осведомительного отдела Генерального штаба полковник Драгутин Димитриевич, носивший псевдоним «Апис» («Священный бык»). На совести этого офицера, как и большинства основателей «Чёрной руки», было злодейское убийство в 1903 г. короля Сербии Александра Обреновича и его супруги королевы Драги, так как те придерживались проавстрийской ориентации. После чего на сербский престол был возведён король-русофил Петр I Карагеоргиевич.

Считается, что «Чёрная рука» была связана с боснийской террористической организацией национально-демократического толка «Млада Босна» («Молодая Босния»), к которой принадлежал и Г. Принцип. С нею, в свою очередь, поддерживали контакты Л. Троцкий и К. Радек. Однако связь «Черной руки» с «Младо Босна» представляется весьма сомнительной. «Черная рука» была правой монархическо-православной организацией, в основе которой лежала идея «Великой Сербии». «Младо Босна», наоборот, имела национально-демократическую идеологию, близкую к анархо-коммунистам. Она основывалась на внеэтническом и внеконфессиональном югославянстве (Принцип называл себя на допросе не сербом, а югославом), основой которого должна была быть левая идеология. Никакого отношения ни к сербскому национализму, ни к Сербии как государству эта «колония» не имела. Более того, Принцип вспоминал в тюрьме, что сербские националисты часто его критиковали и даже угрожали ему расправой. Участники Сараевского преступления не только не были православными, но и воинствующими атеистами. Принцип в тюрьме незадолго до смерти утверждал, что твердо помнит, что не верил в Бога, даже когда был ребенком. Когда судья спросил его, верит ли он в Бога, Гаврило только улыбнулся; когда судья спросил его, не потому ли он убил Франца Фердинанда, что эрцгерцог верил в Бога, Принцип сказал, что этот вопрос для него полностью безразличен.

«Младо Босна» состояла из подданных Австро-Венгрии и действовала на ее территории. А это значит, что она не могла не находиться под пристальным вниманием австрийских спецслужб. Если к убийству Франца Фердинанда были причастны австро-венгерские и германские правящие круги, они могли легко использовать через свою агентуру боевиков «Младо Босны», которые, разумеется, не подозревали об истинных организаторах преступления. Тем не менее «сербская» версия стала основной и единственной на процессе над убийцами эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги. Она основывалась на «доказательствах», добытых австрийским обвинением, которые представлены так и не были. Несмотря на то, что у австро-венгерских властей были неограниченные возможности давления на подсудимых, которыми они в полной мере пользовались, ими не было добыто ни одного доказательства, свидетельствующего о причастности к убийству сербского и тем более русского правительств. Об этом недвусмысленно свидетельствовал специальный представитель МИД Австро-Венгрии, посланный расследовать Сараевское преступление, Ф. фон Визнер, сообщивший в своей телеграмме в Вену от 10 июля 1914 г.: «Даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении либо участвовало в его осуществлении, в подготовке и предоставлении оружия, невозможно».

Древняя максима «ищи кому выгодно» однозначно указывает на венских и берлинских врагов эрцгерцога Франца Фердинанда как на главные стороны, заинтересованные в его физическом устранении. Историк В. Н. Воронин полагает: «Наиболее вероятно, что убийство в Сараево было прямо подготовлено австрийской военной партией, которую возглавлял генерал Конрад фон Гётцендорф. Целью этой провокации было обвинение Белграда в терроризме и последующее территориальное расчленение Сербии». Сын убитого летом 1914 г. эрцгерцога, герцог Макс Гогенберг не сомневался, что к убийству его отца причастен Берлин.

Враги убитого эрцгерцога Франца Фердинанда торжествовали. Одному из них, маркизу А. Ф. фон Монтенуово, приписывают следующее признание: «Нам давно нужен был предлог, чтобы поставить Сербию на место — в углу, на коленях, и Франц Фердинанд дал нам его. Теперь его задача в этом мире окончена». Даже если маркиз их не произносил, они очень точно отражают реакцию на гибель эрцгерцога со стороны большей части венского Двора.

Между тем теракт в Боснии был осужден всеми державами. Монархические Дома Европы погрузились в глубокий траур. На похороны в Вену собрались ехать представители всех европейских монархов. Император Николай II поручил ехать в Вену Великому князю Николаю Николаевичу. От имени Государя в Вену был послан роскошный погребальный венок из белых лилий, роз и пальм. Кайзер Вильгельм прервал своё участие в гонках яхт по Кильскому каналу, но, как выяснилось, лишь для того, чтобы проконтролировать развязывание большой войны. Эта цель, разумеется, тщательно скрывалась от мирового сообщества. Более того, Вильгельм II отказался участвовать в похоронах убитого эрцгерцога. Берлинская пресса муссировала слухи, что причиной этого является недовольство кайзером «воинственными заявлениями» графа Бертхольда и австро-венгерских генералов.

Внезапно из Хофбурга пришло извещение, что похороны Франца Фердинанда пройдут частным образом в дворцовой церкви замка Арштеттена, жилой резиденции эрцгерцога, в отсутствии представителей царствующих династий и иностранных послов, якобы из-за «угрозы повторения теракта». Вторым официальным объяснением такого странного решения стало «плохое самочувствие» императора Франца Иосифа. На самом деле к тому времени австрийский император вполне излечился от бронхита, мучившего его весной. Дело было, конечно, не в его болезни, а в нежелании официальной Вены превращать похороны в обыкновенную траурную церемонию, где все собравшиеся представители иностранных держав, в том числе и Сербии, являлись как бы соболезнующей стороной. Между тем в Вене готовили Сербии роль главной виновницы совершенного злодеяния.

19 июня (2 июля) 1914 г. император Франц Иосиф писал кайзеру Вильгельму: «Покушение на моего бедного племянника есть прямое следствие продолжающейся агитации русских и сербских панславистов, единственной целью которых является ослабление Тройственного союза и разрушение моей Империи. Нет сомнений, что кровавое убийство в Сараево является не действием одиночки, но хорошо организованным заговором, нити которого ведут в Белград. И если, по всей видимости, невозможно доказать причастность к нему сербского правительства, то можно не сомневаться, что его политика по объединению всех южных славян под сербским флагом способствует преступлениям такого рода. Сербия должна быть устранена как политический фактор на Балканах».

Позиция Вены нашла в Берлине полную поддержку, и не вызывает сомнений, что она была согласована с ним заранее. Уже в день убийства эрцгерцога в официальном сообщении германского МИДа утверждалось: «28 июня с. г. Наследник австро-венгерского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга герцогиня фон Гогенберг были убиты из револьвера членом сербской шайки заговорщиков. Расследование преступления, произведённое австро-венгерскими властями, доказало, что заговор на жизнь эрцгерцога Франца Фердинанда был подготовлен и разработан в Белграде при участии сербских официальных лиц; при осуществлении его пущено было в ход оружие из государственного сербского склада». 17 (30) июня император Вильгельм II на докладе своего посла в Вене графа Г. фон Чиршки написал: «С сербами нужно покончить возможно скорее. Теперь или никогда».

Кайзер заверил Франца-Иосифа в своей готовности поддержать усилия австро-венгерского правительства «помешать созданию новой балканской лиги под патронажем России, острие которого направлено против Австро-Венгрии». Берлин с самых первых дней конфликта был заинтересован в скорейшем развязывании войны против Сербии. 2 (15) июля статс-секретарь иностранных дел Германии Г. фон Ягов телеграфировал германскому послу в Лондоне князю К.М. фон Лихновскому: «Дело идет сейчас о высокополитическом вопросе, может быть, о последней возможности нанести великосербскому движению смертельный удар при сравнительно благоприятных условиях. Если Австрия упустит этот случай, она потеряет всякий престиж и станет в нашей группе еще более слабым фактором».

22 июня (5 июля) в Потсдаме Вильгельм II заявил австро-венгерскому послу графу С. Сечени: «Не нужно долго ждать с началом боевых действий. Позиция России будет, конечно, враждебной, но мы к этой возможности долго готовились, и Австрия может быть уверена, что, если даже начнётся война между Австрией и Россией, Германия останется верной своей союзнице. Россия к тому же не готова к войне». То есть германский император прямым текстом призывал австрийцев напасть на Сербию, обещая всемерную поддержку. 24 июня (7 июля) на заседании австрийского совета министров граф Бертхольд заявил, что «пора поставить сербов в положение, когда они не смогут больше вредить. Императорское правительство Германии обещало, безусловно, помочь Австрии в войне против сербов. Поединок с Сербией может привести к войне с Россией», но «будет лучше, если война начнётся теперь же, потому что Россия со дня на день становится все более влиятельной на Балканах».

Император Франц-Иосиф приказал составить для Сербии жёсткий ультиматум, в котором велел выдвинуть конкретные требования. Вильгельм II рекомендовал союзнику, чтобы эти требования были «очень ясные и очень категорические»[2].

Таким образом, Германия не только не хотела останавливать своего союзника Австро-Венгрию, но наоборот, всячески подталкивала его к войне.

Однако, решившись расправиться с Сербией, правящие круги Германии и Австро-Венгрии предприняли всё возможное, чтобы скрыть свои агрессивные приготовления. Дипломатическому корпусу в Вене и Берлине были даны такие успокаивающие заверения, что многие из них отправились в отпуск. Не был исключением и русский посол в Вене Н. И. Шебеко, которого Бертхольд заверил, что Сербии будут предъявлены «совершенно приемлемые требования», «не имеющие ничего унизительного для ее национального самосознания», после чего посол счёл возможным выехать в Россию. Подобные же заверения были сделаны австрийцами французскому и английскому послам.

Между тем сербское правительство, обеспокоенное грозным затишьем, 7 (20 июля) обратилось к австро-венгерскому правительству с официальным заявлением, в котором выразило готовность «принять всякую просьбу Австро-Венгрии в связи с сараевским преступлением». Это заявление было оставлено официальной Веной без ответа. Поздно вечером 10 (23) июля посланник Австро-Венгрии в Белграде барон В. Гизль фон Гизлингер вручил сербскому правительству вербальную ноту, содержащую ультиматум. Когда в Белграде ознакомились с текстом этого ультиматума, то были поражены его крайним цинизмом и жёсткостью. Австрийцы требовали от Сербии следующего: 1) торжественно публично осудить всякую агитацию и пропаганду против Австрии, изложив это осуждение в специальном печатном органе и приказе короля для армии, 2) закрыть все антиавстрийские издания, 3) исключить из школьной программы все антиавстрийские высказывания, 4) уволить всех офицеров и должностных лиц, замеченных в антиавстрийской пропаганде, причем списки этих лиц должны были быть составлены австро-венгерскими офицерами, 5) допустить на сербскую территорию силовые структуры Австро-Венгрии для подавления движений, «направленных против территориальной целостности Австро-Венгрии», 6) допустить австро-венгерские следственные органы для расследования сараевского убийства. Вербальная нота заканчивалась грозной фразой: «австро-венгерское правительство ожидает от королевского правительства до шести часов вечера в субботу 12/25 текущего месяца», то есть на выполнение всех поставленных австрийцами условий Сербии отводилось 48 часов.

Текст ультиматума фактически предполагал капитуляцию Сербии. Более того, Австро-Венгрия известила остальные державы о своем ультиматуме только 11 (24) июля, то есть к самому окончанию срока ультиматума. Таким образом, австро-венгерское правительство сделало все, чтобы мирное посредничество других европейских держав стало невозможным. Предъявляя ультиматум, в Вене и в Берлине рассчитывали, что Сербия сдастся без боя, что резко бы улучшило позиции германского блока перед началом большой войны. За спиной австро-венгерского ультиматума, безусловно, стояла Германия. В Берлине получили его экземпляр текста ещё 9/22 июля, и германское правительство прекрасно было о нём осведомлено. 10/23 июля Вильгельм II на полях телеграммы фон Ягова оставил помету в своём стиле, в которой совершенно недвусмысленно определил Сербию как «банду грабителей, которых нужно прибрать к рукам за их преступления».

Рано утром 11 (24) июля 1914 г. С.Д. Сазонов сообщил Государю по телефону об австрийском ультиматуме Сербии. В тот же день сербский наследный принц Александр направил Государю телеграмму, полную трагической неизбежности катастрофы и мольбы о помощи: «Мы не можем защищаться. Поэтому молим Ваше Величество оказать нам помощь возможно скорее. Ваше Величество дало нам столько доказательств Своего драгоценного благоволения, что мы твёрдо верим, что этот призыв найдёт отклик в Его славянском благородном сердце. Я являюсь выразителем чувств сербского народа, который в эти трудные времена молит Ваше Величество принять участие в судьбах Сербии».

В той же телеграмме принц Александр подчеркнул, что он убеждён в скором нападении Австро-Венгрии на его страну, но при этом выразил готовность пойти на самые большие уступки австрийским требованиям. Вечером 11/24 июля королевич явился в русскую миссию в Белграде и выразил своё отчаяние по поводу австрийского ультиматума. Он сказал первому секретарю миссии В.Н. Штрандтману, что «возлагает все надежды на Государя Императора и Россию, только могучее слово коей может спасти Сербию».

Император Николай II, получив сербскую депешу, находился в затруднительном положении, ведь «Россию не связывало с Сербией ни одно формальное соглашение – ни политическое, ни военное. Но в силу своего исторического призвания, в силу сознаваемых ее исторических задач она не могла не прийти на помощь, не оказать свое благотворное содействие братской стране в столь трудное для нее время».

Ещё до получения телеграммы от королевича Сазонов принял посла Австро-Венгрии в Петрограде графа Ф. Сапари и в жесткой форме заявил ему: в России прекрасно понимают, что в Вене решили «начать войну против сербов» и тем самым «создали весьма серьёзную ситуацию». Сапари понял, что под «серьёзной ситуацией» Сазонов имел в виду оказание военной помощи Сербии. В тот же вечер австрийский посол отправил графу Берхтольду такую тревожную телеграмму, что в Вене поняли: военное столкновение с Россией вполне возможно. Через несколько часов официальная точка зрения Петербурга была доведена до германской стороны.

14 (27) июля граф Бертхольд сообщил императору Францу Иосифу, что сербские войска напали на австрийскую погранзаставу в районе Темеш-Кубина. Это была откровенная ложь, которая вскоре была опровергнута тем же Берхтольдом. В Австро-Венгрии началась мобилизация, её войска стягивались к сербской границе.

12 (25) июля Император Николай II провел в Красном Селе совещание Совета министров, посвященное австро-венгерскому ультиматуму Белграду. Николай II заявил, что он готов поддержать Сербию, хотя бы для этого пришлось объявить мобилизацию и начать военные действия, но не ранее перехода австрийскими войсками сербской границы. В тот же день Сазонов подал Николаю II докладную записку, в которой утверждал, что за ультиматумом Вены стоит Берлин и что он преследует одну цель: «совершенно уничтожить Сербию и нарушить политическое равновесие на Балканах».

12 (25) июля Сербия ответила на австро-венгерский ультиматум в самых примирительных тонах, приняв обязательство закрыть все антиавстрийские газеты и запретить все организации, направленные против Австро-Венгрии, провести самое тщательное расследование участия своих подданных в убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда.

Узнав о содержании сербской ноты, английский министр иностранных дел сэр Э. Грей сказал германскому послу в Лондоне князю Лихновскому, что «сербский ответ пошёл навстречу австрийскому демаршу дальше, чем можно было ожидать». Это, по словам Грея, стало результатом того примирительного воздействия, который Петербург оказал на Белград. Для Вены и особенно Берлина крайне примирительный, уступчивый, но всё же отказ Белграда от принятия условий ультиматума стал не лучшим развитием событий. С одной стороны, ответ сербского правительства ставил германский блок в затруднительное положение: нападение на Сербию в таких условиях выглядело бы явным немотивированным нападением. С другой стороны, Вильгельм II и его австрийский союзник явно рассчитывали на то, что Сербия просто капитулирует перед лицом войны. Теперь надо было как можно быстрее ее разгромить. Вена демонстративно отозвала своего посланника барона Гизля из Белграда. Вильгельм II горячо приветствовал австрийскую решимость: «Так как вся эта так называемая великая сербская держава является бессильной и так как все славянские народы подобны ей, следует твердо идти к намеченной цели».

13 (26) июля в Австро-Венгрии началась мобилизация против Сербии. В тот же день по всей территории Европейской России, кроме Кавказа, было введено «Положение о подготовительном к войне периоде».

Но Государь не оставлял ещё надежды спасти мир путём переговоров с императором Вильгельмом. Царь понимал, что в данной обстановке кайзер фактически один руководит действиями как Германии, так и Австро-Венгрии. С другой стороны, Вильгельм II был связан с Николаем II давними и, как утверждал кайзер, дружественными отношениями. Телеграммы Николая II, посланные Вильгельму, наполнены искренностью, сознанием ответственности перед своей страной, поиском компромисса и призывом к миру. Телеграммы кайзера, наоборот, полны жажды расправы, безапелляционных суждений и холодного вероломства, прикрытого возвышенной патетикой. Германский император изо всех сил толкал Австро-Венгрию к войне, а внешне примирительный тон его телеграмм предназначался для того, чтобы успокоить Петербург и отсрочить оборонительные мероприятия русского военного командования. При этом в самой Германии 13 (26) июля начали возвращать войска из лагерей, была введена охрана железных дорог, организована закупка зерна в районах сосредоточения армии, то есть рейх начал непосредственные подготовительные мероприятия к войне.

14 (27) июля Государь направил принцу Александру ответную телеграмму, в которой выразил свою полную поддержку Сербии: «Пока есть малейшая надежда избежать кровопролития, все Наши усилия должны быть направлены к этой цели. Если же вопреки Нашим самым искренним желаниям Мы в этом не успели, Ваше Высочество, можете быть уверены в том, что Россия не останется равнодушной к участи Сербии. НИКОЛАЙ».

Получив эту телеграмму от 1-го секретаря миссии в Белграде В.Н. Штрадтмана, глава сербского правительства Никола Пашич перекрестился и воскликнул: «Господи, Великий, Милостивый Русский Царь! Какое утешение!»

В тот же день 14 (27) июля, когда Государь дал принцу Александру гарантии своей помощи, он послал С.Д. Сазонову письмо следующего содержания: «Мне пришла мысль в голову, и чтобы не терять золотого времени, сообщаю и вам. Не попытаться ли нам, сговорившись с Францией и Англией, а затем с Германией и Италией, предложить Австрии передать на рассмотрение Гаагского трибунала спор её с Сербией. Может быть, минута ещё не потеряна до наступления уже неотвратимых последствий. Попробуйте сделать этот шаг сегодня — для доклада для выигрыша времени. Во мне надежда на мир пока не угасла».

Однако Берлин был озабочен совсем иными проблемами, главной из которых было, как сделать так, чтобы виновной в неизбежной войне мир бы признал Россию. Рейхсканцлер Т. Бетман-Гольвег в послании президенту Прусского ландтага выразился по этому поводу предельно ясно: «Если разразится европейская война, то единственной виновной в ней будет Россия».

15 (28) июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. В Петербурге стало также известно, что на русской границе развернуто 8 австро-венгерских корпусов. Военные настойчиво просили Государя объявить всеобщую мобилизацию. Такое согласие первоначально было им дано. В телеграмме Великому князю Николаю Николаевичу 15 (28) июля начальник Генерального штаба генерал Н.Н. Янушкевич секретно сообщал: «Сообщается для сведения: семнадцатого/тридцатого июля будет объявлено первым днем нашей обшей мобилизации. Объявление последует установленною телеграммою». Однако 16 (29) июля Государь подписал указ только о мобилизации четырёх военных округов: Одесского, Киевского, Московского, Казанского, то есть округов, приграничных с Австро-Венгрией, а также Балтийского и Черноморского флотов. Разъяренный Вильгельм II написал на полях донесения: «И это мера защиты от Австрии, которая не собирается нападать на него!».

В тот же день кайзер направил Царю телеграмму, в которой утверждал, что Австрия не стремится к каким-либо территориальным завоеваниям за счёт Сербии: «Поэтому я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в саму ужасную войну, какую ей приходилось видеть». Продолжая обманывать Царя, чтобы выиграть время, Вильгельм II обещал воздействовать на Вену, с целью «достижения удовлетворительного соглашения с Вами», но при этом требовал от России отказаться от «любых военных приготовлений».

В Вене также реагировали на мобилизацию русских войск на своих границах весьма болезненно. В беседе с Сазоновым граф Сапари пытался убедить министра, что «мобилизация австрийских южных корпусов не угрожает России». В свою очередь, Сазонов заявил: «Я могу самым официальным образом заверить Вас, что мобилизация эта [русских военных округов] не имеет цель произвести нападение на Австрию. Наши войска будут просто стоять в боевой готовности в ожидании того момента, когда балканские интересы России будут нарушены».

Тем более частичная русская мобилизация на австро-венгерской границе ни коем образом не угрожала Германии. 29 июля германский посол Пурталес на аудиенции у Сазонова зачитал телеграмму Бетмана-Гольвега, в которой тот в резкой форме потребовал от России немедленного прекращения всех военных приготовлений. «В противном случае, – говорилось в телеграмме, – Германии придется объявить мобилизацию, а в таком случае с ее стороны немедленно последует нападение».

В тот же день Император Николай II в ответной телеграмме кайзеру выразил надежду, что его посредничество приведёт к смягчению ситуации: «В этот особенно серьёзный момент я прибегаю к Вашей помощи. Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое Мною, безмерное. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на Меня давлению, Я буду вынужден принять крайние меры, которые поведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как европейская война, я умоляю Вас во имя нашей дружбы сделать всё возможное в целях недопущения Ваших союзников зайти слишком далеко».

О.В. Айрапетов замечает по этому поводу: «Николай II колебался. Положение России было двойственным — предлагая переговоры, обращаясь к Германии с просьбой о посредничестве в австро-сербском конфликте, она не могла отказаться от подготовки к войне. Опыт 1904–1905 гг. доказывал, насколько опасным может быть превентивный удар».

Утром 29 июля австро-венгерская армия пересекла границу Сербии, вторглась на ее территорию. Тяжёлые орудия Skoda произвели жестокий артобстрел мирных районов Белграда. В тот же день 16 (29) июля королевич Александр в ответной телеграмме Николаю II писал: «Тяжкие времена не могут не скрепить уз глубокой привязанности, которыми связана Сербия святой славянской Русью, и чувства вечной благодарности за помощь и защиту Вашего Величества будут свято храниться в сердцах всех сербов».

Император Николай II предложил кайзеру передать австро-сербский вопрос Гаагской конференции, «чтобы избежать кровопролития». Между тем русский Генштаб был очень обеспокоен объявлением лишь частичной мобилизации. Это грозило заблокировать мобилизацию всеобщую в случае её надобности. Отмена мобилизации могла привести к коллапсу на железных дорогах. Военные указывали на крайнюю опасность существующего положения: война рядом с границами России шла уже три дня, а в России никаких мобилизационных мер не принималось. Военное ведомство настойчиво просило Государя объявить начало всеобщей мобилизации.

Однако Государь до последнего не терял надежды договориться с императором Вильгельмом. Он решил послать в Берлин графа И.Л. Татищева, которого кайзер хорошо знал.

Россия была готова идти на самые крайние уступки, лишь бы не допустить войны. 17 (30) июля Государь принял в Царском Селе С.Д. Сазонова и передал ему для прочтения последнюю телеграмму императора Вильгельма: «Графу Пурталесу было предписано обратить внимание Вашего правительства на опасность и серьёзные последствия, которые может повлечь за собой мобилизация. То же самое я говорил в моей телеграмме Вам. Австрия мобилизовала только часть своей армии и только против Сербии. Если, как видно из Вашего сообщения и Вашего правительства, Россия мобилизуется против Австрии, то моя деятельность в роли посредника, которую Вы мне любезно доверили и которую я принял на себя по Вашей усиленной просьбе, будет затруднена, если не станет совершенно невозможной. Вопрос о принятии того или другого решения ложится теперь всей своей тяжестью исключительно на Вас, и Вы несёте ответственность за войну или мир».

Комментируя это послание кайзера, Николай II сказал Сазонову: «Он требует от меня невозможного. Он забыл или не хочет признать, что австрийская мобилизация была начата раньше русской, и теперь требует прекращения нашей, не упоминая ни словом об австрийской. Вы знаете, что я уже раз задержал указ о мобилизации и затем согласился лишь на частичную. Если бы я теперь выразил согласие на требование Германии, мы стояли бы безоружными против мобилизованной австро-венгерской армии. Это – безумие». Сазонов заявил: «Я считаю, что война неизбежна». Министр, ссылалась на военных, убеждал Государя объявить немедленно всеобщую мобилизацию. Император срывающимся голосом ответил: «Подумайте об ответственности, которую Вы предлагаете взять на себя. Это приведёт к гибели сотен тысяч русских людей». Сазонов ответил, что на Государя не ляжет ответственность за драгоценные жизни, которые унесёт война, так как он этой войны не хотел, ни он сам, ни его правительство. Воцарилось тягостное молчание. Наконец, Николай II сказал: «Вы правы. Для нас ничего не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба моё приказание о мобилизации».

Сазонов вспоминал впоследствии: «В тяжелые дни, предшествовавшие войне с Германией, когда уже всем было ясно, что в Берлине было решено поддержать всей мощью притязания Австрии на господство на Балканах и что нам не избежать войны, мне привелось узнать Государя со стороны, которая при нормальном течении политических событий оставалась малоизвестной. Я говорю о проявленном им тогда глубоком сознании его нравственной ответственности за судьбу России и за жизнь бесчисленных его подданных, которым европейская война грозила гибелью. Этим сознанием он был проникнут весь, и им определялось его состояние перед началом военных действий».

Вечером 17 (30) июля в России была объявлена всеобщая мобилизация. На самом деле скрытая всеобщая мобилизация началась в Германии до получения сведений о всеобщей русской. Мольтке отдал о ней приказ в 7 час. 45 мин. утра 31 июля, а сведения о начавшейся мобилизации в России поступили в Берлин только в 11 час. 40 мин. Таким образом, и в этом вопросе Берлин по обыкновению лгал.

18 (31) июля 1914 г. германский посол граф Ф. фон Пурталес по его просьбе был принят Императором Николаем II на Нижней даче петергофской Александрии. Встретив германского посла весьма дружественно, Царь спросил его, не имеет ли он каких-либо поручений из Берлина? Пурталес сообщил Государю, что император Вильгельм поставлен в очень тяжёлое положение опубликованием указа о всеобщей мобилизации русской армии. Позже посол вспоминал: «Царь спокойно выслушал меня, не выдавая ни малейшим движением мускула, что происходит в его душе… У меня получилось впечатление, что мой высокий собеседник в необычайной манере одарён самообладанием». Пурталес пытался доказать, что единственное, что может предотвратить ещё войну, это отмена русской мобилизации. На это Николай II возразил, что отданные приказы невозможно отменить и что посол должен был бы это знать сам, как бывший офицер. Затем Государь в более жёсткой форме указал Пурталесу, что Германия должна оказать сильное давление на Вену. Германский посол ещё раз повторил своей мнение, что примирение в Европе невозможно, если Россия не отменит своей мобилизации. На это Царь ответил, что в таком случае помочь может лишь Господь Бог. Беседуя с Пуратлесом, Николай II уже знал из сообщений посла в Берлине С.Н. Свербеева, что мобилизационные меры «в Германии против нас в полном ходу».

Около 17 часов следующего дня 19 июля (1 августа) Пурталес снова по его просьбе был принят в здании МИД на Дворцовой площади С.Д. Сазоновым. Русский министр понял, с какой целью пришёл к нему представитель Германии. «Он, вероятно, привезёт мне объявление войны», – сказал Сазонов своему помощнику барону М.Ф. Шиллингу и не ошибся. После очередного отказа Сазонова на требование Пурталеса отменить мобилизацию посол дрожащими руками передал ноту германского правительства, в которой говорилось: «Ввиду того, что Россия отказалась удовлетворить это пожелание и выказала этим отказом, что ее выступление направлено против Германии, я имею честь по приказанию моего Правительства сообщить Вашему Превосходительству нижеследующее: Его Величество Император, мой Августейший Повелитель, от имени Империи принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией».

В 22 час. 55 мин. Император Николай II получил последнюю телеграмму от императора Вильгельма II: «Вчера я указал Вашему правительству единственный путь, которым можно избежать войны. Несмотря на то, что я требовал ответа сегодня к полудню, я еще до сих пор не получил от моего посла телеграммы, содержащей ответ Вашего правительства. Ввиду этого я был принужден мобилизовать свою армию. Немедленный, утвердительный, ясный и точный ответ от Вашего правительстваединственный путь избежать неисчислимые бедствия. <…> Я должен просить Вас немедленно отдать приказ Вашим войскам ни в коем случае не пересекать нашей границы. Вилли».

Таким образом, император Вильгельм хотел, чтобы Россия отказалась от мобилизации, предоставила возможность Австро-Венгрии расправиться с Сербией и наблюдала при этом мобилизацию германской армии. Последняя телеграмма кайзера была послана с опозданием и пришла в Петергоф уже после объявления Германией войны России. На подлиннике телеграммы рукой Императора Николая II написано: «Получена после объявления войны».

Вильгельм II хорошо осознавал, что его действия в отношении России являются прямой агрессией. Его неуклюжие попытки самооправдания и лживые обвинения, какие им были предприняты после нападения на Россию, лишь подтверждают это. 2 августа 1914 г. император Вильгельм довёл до всех своих дипломатических представителей информацию о том, что он отдал приказ о мобилизации «вследствие внезапного нападения, произведённого русскими войсками на германскую территорию. Таким образом, Германия находится в состоянии войны с Россией». Под этим сообщением Государь лаконично написал: «И тут ложь».

 

[1] Секретный доклад военного агента в Вене полковника М. К. Марченко // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 755. Л. 12.

[2] Баиов А. К. Указ. соч. С. 67.